А когда у мужа соседки случился острый приступ радикулита и стало понятно, что достижениями немецкой медицины пусть лучше пользуются наши враги, знакомые привели седую старушку из дома напротив, известного московского профессора-мануала.

И она очень скоро в буквальном смысле поставила больного на ноги.

Здесь я скажу главное: все эти визиты абсолютно бескорыстны. Наши старые врачи помогают бесплатно не потому, что боятся оговора, а потому что они так фактически работали всю жизнь. Разве можно было назвать вознаграждением по труду те зарплаты, которые им платили? И это, думается, одна из самых больших несправедливостей, которую приходится переживать приехавшим в эмиграцию пожилым людям. Кто они сейчас здесь? Фактически нищие (по здешним критериям) старики, презираемые коренными немцами «социальщики». А теперь представим, что их знания, квалификация, их жизнь, наконец, были потрачены не в республиках бывшего Союза, а хотя бы на этой цивилизованно-капиталистической почве? И что они имели бы шикарные дома, автомобили, крупные суммы в банках. И людскую благодарность, конечно. Впрочем, благодарность за добро — это единственный гонорар, который так и не сумели отнять у них большевики.

Я не стесняюсь обращаться к своим соседям-врачам за советом. Потому что поняла такую вещь: оказавшись в эмиграции, эти люди из-за возраста и отсутствия языка не могут работать официально.

И для многих из них обращения к их знаниям и умениям — мощный стимул, необходимое ощущение своей нужности на этой чужой земле.

Когда стала выходить газета, появились первые отзывы. Они были очень разными. И я с удивлением обнаружила, что иметь такую короткую дистанцию между тем, кто пишет, и тем, кто читает, совсем не простое дело.

— Ха, понаписала, будто бы приехала с двумя чемоданами, а у самой дома столько всего, — криво усмехнулся один мой знакомый. — И вообще, кому интересна история твоего отъезда?

Авторское самолюбие было не на шутку задето. Весь день я слонялась по квартире в скверном настроении и к вечеру решила, что больше в еврейскую газету писать не буду.

А в это время раздаётся звонок, и из трубки слышится Иркино тарахтение. Что-то про то, что она сегодня полдня провела у парикмахерши Розочки, которая недавно ездила с русской экскурсией в Париж, а в автобусе были все свои и все читали газету с твоей статьёй, и Розочка даже заплакала в одном месте, где про дедушку.

— Ну? — отрешённо спрашиваю я, косясь в телевизор.

— Так вот, — торжественно продолжает Ирка. — Весь автобус просил передать тебе благодарность. И ещё Розочка сказала, что теперь будет стричь тебя бесплатно. В любое время, сколько ты захочешь!

— Так я вроде ещё не обросла… — конфужусь я и, чувствуя, как мягкий растроганный комок поднимается к горлу, кладу трубку.

И ещё один мазок, штрих в многоцветном панно нашей жизни. Первые месяцы эмиграции Рита находилась в депрессии. Сказывалось напряжение последних лет, обрушившееся одиночество. Отъезду предшествовал тяжёлый разрыв с мужем, взрослый сын жил с семьёй в Израиле. А тут ещё полный набор наших эмигрантских радостей… И вот как-то заходит она в подъезд общежития с тяжёлой сумкой в руках и видит, что у лифта стоит пожилая интеллигентная чета.

— Соня, — говорит по-русски мужчина, обращаясь к своей жене. А Рита считала, что в её общаге нет русскоговорящих, одни только боснийцы, да негры. — Соня, похоже, лифт не работает.

— Что? Лифт не работает?! — сдавленным шёпотом переспросила Рита и, выпустив из рук сетку, так что из неё, разбегаясь по полу, весело покатились помидоры, яблоки, сливы, отчаянно зарыдала.

Мужчина вздохнул, поправил роговую оправу на переносице, неспешно подобрал фрукты, аккуратно сложил их обратно в сетку и, взяв Риту под руку, повёл её к лестнице.

— Соня, — сказал он, опять обращаясь к жене, — похоже, надо успокоить. Это же наши люди…

И тут мне хочется сделать эффектную паузу и скромно добавить, что встреченный у лифта мужчина был профессором психиатрии, по книгам которого и по сей день учатся студенты всех медицинских вузов, а его жена врачом-психотерапевтом.

— Когда я думаю, кто оттуда уехал, — сказал один мой знакомый, — то понимаю, что это невосполнимо. Есть потери, которые не восстанавливаются…

Но что-то неуловимо меняется в той, оставленной нами жизни. Бурные московские ветры неожиданно приносят газету с речью мэра города Лужкова по случаю открытия новой синагоги: «Еврейский народ, — читаю я вслух на очередном семейном торжестве речь Лужкова, — это умнейшие и талантливейшие люди. Люди, которые обогатили нашу страну, весь мир произведениями искусства, культуры, науки, промышленного производства». И по тому, как напряжено лицо отца, как застыли глаза у тёти, как мелко-мелко трясётся седая голова у дедушки, я понимаю, что нужно продолжать: «Всё то, что мы сегодня имеем в нашем потенциале, в общемировом потенциале, в общем богатстве содержит мощный вклад еврейского народа».

— Боже мой, — прерывает меня бабушка, и я слышу в её голосе слёзы. — Боже мой, почему они не сказали это раньше? Хотя бы пять-десять лет назад… И Изя бы не уехал в Америку, когда ему зарезали диссертацию. А Боря с семьей в Израиль. А мы, разве бы мы оказались здесь?..

— И Изя бы не заведовал лабораторией в американском университете, а Боря бы не имел своей фирмы в Израиле… — насмешливо вторит ей дедушка.

— А то, что родные братья живут в разных странах? — вскидывается бабушка. — Что нас всех разнесло, как семя пустырника, по всей земле. Что наши внуки, встречаясь, не могут понять друг друга — Изины дети говорят по-английски, Борины на иврите, а Яшенькины теперь ещё и по-немецки? Разве этого ты хотел, когда твои дети появлялись на свет?!

«Моя задача, — читаю я последние фразы речи Лужкова, — создать условия, при которых евреи в Москве и России чувствовали бы себя комфортно и не захотели бы уехать отсюда, а наоборот, позвали бы сюда своих родственников».

Долгая грустная минута висит в воздухе.

— Ну вот, — нарушает молчание муж тётки. — Дошло наконец. Осознали… Поняли, что когда процент евреев в стране ниже определённого уровня, плохо начинают развиваться науки, культура и ремесла. Есть такая подмеченная историческая закономерность. Это кто-то из великих написал.

— Может, и немцы это поняли, вот и стали официально принимать евреев? — робко спрашивает тётка.

— Бог их знает, этих немцев, — печально вздыхает бабушка. — Отчего да зачем… И можно ли им верить…

— Верить можно только в себя, — усмехается дед.

И мы сидим некоторое время задумавшись, молча.

…А ночью мне опять снится Ленинград. И я, Оля Коган и Лена Равикович бежим, белозубо хохоча, по Университетской набережной. И налетевший с Невы ветер бесстыже задирает бальные платья выпускниц. Белая ночь парит над городом.

— Я хотела бы здесь умереть, — задумчиво говорит Оля, облокотившись о парапет набережной. — Здесь так божественно красиво…

А через три года мы втроем стоим в аэропорту, обнявшись, и плачем. Оля с родителями улетает в Америку.

— Неужели ты не понимаешь, что тебя всё равно выдавят из этой страны? Тебе нужно уезжать сейчас, пока молодая.

Сколько же лет понадобилось мне для того, чтобы осознать горькую правду её слов? А Лена, которая через пять лет уехала в Израиль. Я навещала её недавно. И мы до изнеможения бродили по знойным иерусалимским улицам. И вновь стояли в аэропорту, обнявшись, и плакали, разлетаясь по разным странам.

«И я в своих еженощных скитаниях по Петербургу…» — напишет мне из Калифорнии Оля. Да что же это за злая судьба? Каким жестоким ураганом разнесло нас друг от друга, заставив обретать новые дома?! Они их всё-таки обрели. А я?..

1996

(круглый стол психолога Александра Файна и писательницы Анны Сохриной)

Имя Александра Файна, психолога, специалиста по молодёжным и подростковым проблемам, было мне известно ещё по Петербургу. К Файну часто обращались журналисты, пишущие о молодёжи, документалисты. Его знали, к его мнению прислушивались, можно сказать, что в определённом кругу он был по-своему знаменит. Здесь, в Берлине, он остался верен себе — возится с подростками, занимается проблемами андеграунда, консультирует. Здесь мы и встретились, случайно разговорились, и я поняла, что этот почти трёхчасовой разговор надо обязательно записать, потому что именно от Александра впервые в эмиграции я наконец услышала точные формулировки многих проблем, непроговариваемых страхов и объяснения подсмотренных картинок нашей германской жизни. Ведь в конце концов, поле писателя и психолога — душа человеческая. Только инструмент исследования разный… Многое в нашем разговоре полемично, и никто ни в коем случае не претендует на истину в последней инстанции. С чем-то можно соглашаться, чему-то горячо возражать, и я уверена, найдутся у нас и горячие сторонники, и не менее яростные противники. Это нормально.