— На крыше ранней весной можно было пасти козу, — объясняет экскурсовод. — В условиях сурового климата это существенно. Коза, пасущаяся на крыше, — это чисто норвежская традиция.

— А где козы? Не вижу, — галдят экскурсанты.

— Повезёт, увидите, — успокаивает экскурсовод.

Мы проезжаем маленькие норвежские поселения, на улице ни души, никак не можем найти уникальную церквушку, шедевр деревянного зодчества. Плутаем, разворачиваемся, едем налево, направо, опять возвращаемся и вновь петляем. Спросить абсолютно не у кого.

— Вот что значит малая плотность населения, — ворчит моя соседка.

— Ребята, а что мы её ищем? — подает голос писатель. — Я понимаю, если бы мы с таким упорством синагогу искали… А тут…

— Не острить! — привычно кричит Роза. — Деревянная церковь — одна из целей нашего маршрута, — и возмущённо воздевает руки вверх, как будто обращаясь к всевышнему.

Кстати, о всевышнем. Именно в Норвегии меня всё время не покидала мысль, что такую первозданную, фантастическую, неописуемую словами красоту мог создать только бог. Не зря говорят, лучший архитектор в Норвегии — это природа.

Стоишь на скале перед тёмно-синим бездонным фьордом, в котором отражаются небо и камни, или перед горным, струящимся, хрустально-чистым водопадом — и дух захватывает. И давно забытое детское ощущение восторга, радости и открытия мира охватывает тебя.

Вообще, в этой стране совершенно особая энергетика. Это чувствуешь сразу и безоговорочно.

— О-о-о! — внезапно вырывается из груди первобытный вопль восторга. — Смотри! Смотри! А эту скалу ты видел? А этот сказочный водопад? А эти домики на горе? А это озеро?

И так незыблема и грандиозна эта дикая, нетронутая природа, так величественны и монументальны очертания скал, так небесно-голубы фьорды — что поневоле ощущаешь, что ты со всеми своими радостями и печалями, сомнениями и разочарованиями — лишь крошечная песчинка на дне мироздания, секундная прихоть великого Творца…

Так размышляю я, глядя в окно с пассажирского сиденья. И вдруг — стоп! На узкой горной дороге лоб в лоб упёрлись два экскурсионных автобуса, один из них наш. После нескольких манёвров становится понятно, что вдвоём им не разъехаться, кто-то должен уступить.

«На дороге утром рано, утонули два барана», — вспомнились детские стихи Михалкова.

Все вскакивают с мест и наперебой дают указания водителю. Наша экскурсовод, милая девушка, прерывает своё повествование и рассказывает анекдот:

— Армянское радио спросили — можно ли в общественном месте заниматься сексом? Ответ: «Нельзя! Советами замучают…»

За окном леса, поля, камни, скалы и повсюду потоки воды, водопады, сбегающие с гор. У одного из них мы останавливаемся.

— Пейте воду из горных водопадов, набирайте с собой в бутылки и пейте. Это особая вода, структурированная. Она очень полезна для организма, очищает, омолаживает… — объясняет экскурсовод.

Мы слушаемся и охотно пьём холодную, прозрачную воду.

— Нам надо так омолодиться, чтобы через три часа всей группе не понадобились памперсы… — комментирует писатель.

— Не острить! — привычно одёргивает Роза.

Ледниковая вода из норвежских водопадов и впрямь оказалась чудодейственной, несмотря на питание всухомятку и многочасовое сидение в автобусе, моё лицо начинает приобретать румянец и свежесть и действительно заметно молодеет. А может, сыграли роль положительные эмоции, то давно забытое чувство каждодневной радости, охватившее меня в путешествии?

И с козой, пасущейся на крыше, нам повезло — мы увидели её на крыше домика в национальном заповеднике, где в кафе на резной уютной веранде ели крупную и сладкую черешню. Козу все без устали фотографировали в разных позах.

— Фотомодель — коза! — ехидничал писатель.

Если перебирать картинки этого скандинавского путешествия, как это делаю я сейчас, сидя в сыром, ноябрьском и депрессивном Берлине, то самой яркой из них, той, которая и останется в конечном счёте в «копилке приятных воспоминаний», окажется эта.

Солнечный и ясный летний день, наша группа останавливается на очередную парковку. Мы выходим из автобуса и застываем в восторге.

Рядом с нами большой хрустальный водопад, с шумом несущийся с горы. Перед смотровой площадкой — альпинист, натянув тонкий трос меж двух скал, повисает на глазах у замершей от восторга и ужаса группы над пропастью, держась на едва видимом шнуре пристёгнутого карабина. А над всем этим — огромная, в полнеба двойная радуга, коромыслом уходящая за горизонт, нестерпимо яркая и сочная, неправдоподобная — как на рисунке в детской книжке.

Я давно поняла, почему люди с таким необъяснимым упорством едут за тридевять земель смотреть какую-то там козу, пасущуюся на крыше.

Потому что иногда, увидев радугу, очень хочется раздвинуть горизонт…

— Дай бог быстрой и лёгкой смерти… Дай бог быстрой и лёгкой смерти… — бормотала Этка на идиш и перебирала старческими пергаментными пальцами гречневую крупу на блюдце.

— Бабушка, что она говорит? — недоумённо спрашивала я, привыкшая, что взрослые говорят между собой на идише, когда хотят, чтобы дети не поняли.

Бабушка подходила к сестре, вслушивалась в её бормотанье и укоризненно качала головой.

— Брось, Эсфирь, грех так говорить. Бог сам знает, когда и за кем приходить…

Эта запылённая питерская квартира на Васильевском острове, заставленная громоздкими резными комодами красного дерева, которые, кстати, выкинуло молодое поколение, заменив на модные чешские стенки-однодневки из пластика и стекла, осталась в моей детской памяти так чётко и ясно, что я и сейчас могу с точностью сказать, где стояли кровать и кресло, какие занавески висели на окнах и какого цвета была скатерть на столе.

Бабушка любила сестру и старалась бывать у неё почаще, тем более что Эткин сын Миша был хорошим врачом, выписывал бабушке лекарства и давал дельные советы, помогающие держать в узде вечно скачущее давление. А я в те детские годы при хронически занятых родителях была постоянным бабушкиным привеском.

— А где Лизочкин хвостик? — дразнил меня Эткин муж Яша. Он был весёлым, с топорщащимися усами и лучиками морщинок в уголках глаз, и всегда мне что-нибудь дарил, то прозрачный леденец на палочке, то тряпичную куклу.

— Яша — золотой муж, — вздыхала бабушка. — Ну кто бы ещё терпел нашу Этку все эти годы…

И в самом деле, вот уже лет пятнадцать, как говорилось в семье среди домашних, — «Этка сбрендила». Началось всё с того, что она начала разговаривать вслух со своим погибшим во время войны сыном Атей. Портрет двадцатилетнего красавца Ати в форме лейтенанта танковых войск всегда висел на стене. Атя сгорел в танке в 45-м, в последние месяцы войны.

Этка обычно сидела за обеденным столом и, глядя на фотографию, рассказывала Ате домашние дела и новости, потом замолкала, как будто вслушиваясь в ответы, и опять что-то говорила. Объяснять ей, что Ати вот уже тридцать лет как нет на белом свете, как это пытались сделать по очереди все родственники и знакомые, было занятием бесполезным. Упрямая старуха послушно кивала головой и, обращаясь к мужу, говорила: «А наш Атя сегодня сказал…»

Сын созвал было в своей клинике медицинский консилиум, светила отечественной психиатрии посмотрели Этку и смущённо развели руками.

И ещё одна странность у неё была — в какой-то момент Этка стала ревновать мужа.

— А что, — говорила она громко, обращаясь к пришедшим, — он найдёт себе новую старуху с пенсией… Зачем ему старуха без пенсии?

Этка не нажила пенсии, потому что никогда не работала. Вернее, она работала, и очень много, но неофициально, дома, без, как она постоянно вздыхала, — трудовой книжки. Этка считалась надомницей. Когда-то, ещё в молодые годы, одна модистка обучила её шить лифчики по французским лекалам. Модистка сгинула в сталинских лагерях, а Этке остались столь ценные в то время выкройки и перенятое вовремя мастерство. От заказчиц не было отбоя. В те годы, как вы помните, лёгкая промышленность была столь тяжеловесно-неповоротлива, что изящная французская вещица дамского туалета была едва ли не пределом мечтаний каждой уважающей себя женщины. Под Эткиными умелыми руками лифчик идеально облегал фигуру, а неподъёмные груди сановных дам приобретали если не изящный, то вполне приличный силуэт.