Ведь темы, о которых мы говорили, далеко не однозначны и просты.

А. Файн: Вот ты можешь мне сказать, что такое Германия сегодня? Ты знаешь хоть одно произведение, которое описывает сегодняшнюю Германию без прикрас? Где был бы анализ того, что есть сегодня немецкий народ, каковы его реальные ценности, чем он живёт, его культурологический облик?

А. Сохрина: По крайней мере, нашей эмигрантской публике это мало известно. На русском этого точно нет.

А. Файн: А этого нет и на немецком. Немцы глубоко больны своим поражением. Основа немецкого народа — пангерманизм, немецкий несгибаемый дух и гордость. Так было всегда. На воротах учебных лагерей дивизии «Великая Германия» было написано «Жить, чтобы умереть». И в этом весь немец (или дух), он думал, как достойно и красиво умереть, всегда. И вот после гибели Третьего рейха этот дух запрещён, он вынут из народа. Все формы милитаризма запрещены, игрушки милитаристские запрещены, запрещён образ воина с копьём, обнажённого по пояс. В средствах массовой информации только пережёвывание старого. А кто открыто говорит о зарождающейся новой волне коричневых?

Я, работая с молодёжью немцев-переселенцев, увидел колоссальные потоки национал-социалистической литературы. Их можно купить свободно на так называемых «милитарибозе». А откровенно неофашистские сайты в Интернете? Я стал собирать коллекцию, которую условно назвал «Декорации Третьего рейха», так в ней уже около десяти тысяч наименований. Всё это в полуприкрытом виде, но плотно и реально существует.

А наша сегодняшняя эмиграция и думать на эту тему не хочет.

А. Сохрина: Потому что думать на эту тему страшно. Уехали из одной страны от действительных и мнимых страхов, чтобы опять бояться… Невесело. Утешаем себя, что бомба не падает в одну и ту же воронку. Рассуждаем, что приехали в богатую цивилизованную страну, хотим комфортно и спокойно жить, дать детям образование и не задумываемся о многом. Хотя, конечно, с тобой согласна — нельзя прятать голову в песок, необходимо понимать, какие процессы идут в обществе и что тебя ждёт.

А. Файн: Хочется вернуться к проблемам отдельного человека. Об этом мне хочется поговорить поподробнее.

Человек без чувства приобщения испытывает тотальное одиночество. Наше существование в обществе — это не просто череда знакомств и доступ к средствам информации. Поэтому одиночество в Росии для человека, который там вырос и провёл большую часть жизни, совсем не то, что одиночество в Германии…

А. Сохрина: Согласна. Очень точная формулировка!

А. Файн: Вот, к примеру, в России от человека ушла жена, выросли дети, закрылась фирма, что-то ещё… Но у него есть прошлое. Оно совершенно конкретно отражено в привычной архитектуре и пейзаже за окном, в повторяющейся погоде, климате, который тоже, кстати, является нашей важной эмоциональной составляющей.

У него, в конце концов, существует записная книжка. А записная книжка одинокого человека в России наполнена сотнями телефонов — здесь друзья детства, юности, студенчества, соседи по лестничной площадке, коллеги по работе… Да мало ли кто там ещё! А записная книжка живущего здесь эмигранта — это от силы два десятка телефонов. Там существует преемственность прошлого, настоящего и будущего и, кроме того, обязательно есть кто-то, с кем можно сопереживать. Там бездна совместно прожитого, и там он причастен к событиям, там был образ врага, которого сообща ненавидели, и образ друга, с которым «в разведку». И вот эмигрант приезжает сюда — и всё меняется напрочь. То, что там так страстно ненавидел, порой становится не то что милым, но своим. Там он сидел дома и ненавидел, к примеру, какого-нибудь лидера, он со своими знакомыми обсуждал это, сопереживал. Был причастен к этим событиям. А здесь? Всё чужое. Кстати, русское телевидение для наших людей — это мощная психотерапия.

А. Сохрина: Наши старики смотрят русское телевидение и обсуждают увиденное со своими знакомыми, такими же эмигрантами из бывшего Союза. Это привычный образ жизни, и если русские каналы убрать, то большинство окажется в информационном вакууме из-за плохого знания немецкого языка.

А. Файн: Да, если это убрать, то вообще, кроме воспоминаний прошлого, ничего не остаётся. В том-то и дело, что яркость и чистота жизни вокруг абсолютно не спасает. Участие в событиях прошлого, разделение всего того, что было и удовлетворением, и парением души, есть сущность, которую нельзя оторвать и просто выкинуть… И очень долгое время — если не сказать навсегда — мы оказываемся здесь абсолютно чужими. Интересно, что в Америке и Израиле — другая картина.

А. Сохрина: Я думала об этом. Особенно когда ездила к родне в Америку и Израиль. Так сложилось, что наша некогда большая и дружная семья разъехалась по разным странам. Там я увидела, что эмигранты живут и чувствуют себя совсем по-другому. По крайней мере большинство. Через пять-семь лет проживания они говорят: «Это наша страна!» А старая эмиграция здесь в Германии, которая живет 20–25 лет, вполне благополучна, имеет свои дома, фирмы, праксисы, я давно обратила на это внимание, — так не говорит. И я так вряд ли скажу. Скажу: Германия — место моего проживания.

А. Файн: Да. И это обязательно должен понимать человек, особенно еврей, который собирается уезжать в Германию. Он бежит от своих бед и обстоятельств, но надо чётко представлять, что такое Германия сегодня и какие ценности здесь. Иначе неприятие этого мира становится болезнью души. Кроме того, еврейская и немецкая ментальность очень различны. Так сложилось исторически. В конце концов, у каждого народа есть свой преобладающий психотип. Немецкие матери, если заглянем в историю, благословляли своих сыновей на завоевание новых территорий, иногда и на смерть. Для них важна была честь герба. А теперь представь себе еврейскую мать из какого-нибудь местечка Восточной Европы (а мы все оттуда родом), которая посылает своего сына на смерть ради захвата новых земель. Это было немыслимо. Надо было просто выжить, выжить физически, как род. Сохранить семью, детей. Дети — центр существования еврейской семьи.

А. Сохрина: Поэтому большинство наших эмигрантов так и говорит — мы приехали сюда ради детей. Мне представляется очень интересной тема — еврейская семья в зеркале эмиграции. Ведь ты как практикующий психолог видишь типичные проблемы, с которыми семья сталкивается.

А. Файн: Да. Я вообще убеждён, что в первые годы эмиграции почти каждая семья нуждается в опытном психотерапевте. Каких стрессов и непоправимых решений можно было избежать, от скольких разводов, а значит, и детских трагедий уберечь!

А. Сохрина: Это, кстати, хорошо понимают в Америке и Израиле. Там службы, принимающие еврейскую эмиграцию из постсоветского пространства, укомплектованы штатом психологов, причем говорящих по-русски и хорошо знающих ментальность именно этой социальной группы.

А. Файн: И это единственно правильное решение. Еврейские организации Германии пытаются что-то делать в этом направлении, но пока явно недостаточно.

Итак, мы рассматриваем прибывшую семью и некие типические процессы. Папа, мама, ребёнок и бабушка.

А. Сохрина: Я где-то читала, что героиня еврейской семьи — это бабушка. Возьми любого еврейского человека, достигшего немалых высот, да хоть олигарха, и поговори с ним о его детстве, о бабушке — и он расцветёт, раскроется и захочет помогать тебе. Этот нехитрый психологический приём раскрыла мне одна знакомая журналистка — часто бравшая интервью у еврейских олигархов. Бабушка — это начало начал, ежедневная забота, тепло, вкусная еда и бесконечная любовь. А полученная в детстве порция безусловной любви — это такой запас прочности в жизни…

А. Файн: Ты права. Кстати, дети, выросшие в полных семьях, где между родителями были не формальные, а по-настоящему дружественные и искренние отношения, имеют больший запас прочности в жизни, как бы прививку от стрессов, невзгод и неудачливости.