— Заносите, — сказала Элина.

Слуги переглянулись, но приказ выполнили. Фонари осветили широкий холл с каменным полом, лестницу на второй этаж, закрытые двери и длинный коридор, уходивший в глубину. По углам висела паутина. На полу лежали сухие листья, каким-то образом пробравшиеся внутрь. Возле стены стояла деревянная стойка с крючками, на одном из которых висела детская шляпка, покрытая серой пылью.

Мира поставила корзину и тихонько ахнула.

Из приоткрытой двери справа виднелась большая комната.

Элина взяла фонарь и вошла первой.

Мастерская занимала почти весь нижний этаж. Высокие окна были закрыты ставнями, но сквозь щели пробивался лунный свет. Вдоль стен стояли шкафы со стеклянными дверцами, длинные рабочие столы, манекены, прялки, ящики с фурнитурой, коробки с тканями. На полках сидели куклы.

Десятки кукол.

Фарфоровые и деревянные, тряпичные и резные, большие, почти с ребёнка ростом, и совсем маленькие, размером с ладонь. У одних не хватало рук, у других были пустые глазницы, третьи смотрели в темноту расписными лицами, такими спокойными, что становилось не по себе. Платья на них выцвели, кружево пожелтело, волосы спутались, но даже в запустении чувствовалось: когда-то их делали не для забавы.

Их создавали с уважением.

Элина поставила фонарь на стол и подошла к ближайшей кукле. Та сидела в маленьком кресле, склонив голову набок. Деревянное лицо потемнело, по щеке шла тонкая трещина, но линия губ была вырезана с такой живой насмешливостью, что Элина невольно наклонилась ближе.

— Какая работа, — прошептала она.

Пальцы сами потянулись к трещине. Не касаясь, Элина уже видела, как можно было бы восстановить поверхность: очистить, укрепить, подобрать тон, пройтись тончайшей кистью, вернуть лицу глубину. Платье тоже поддавалось спасению. Швы разошлись на плече, но ткань держалась. Если распороть подкладку аккуратно, добавить новую основу, заменить ленту…

— Госпожа, не трогайте, — испуганно сказала Мира. — Вдруг она…

— Что?

Девушка посмотрела на куклу и понизила голос:

— Вдруг она смотрит.

Элина усмехнулась, но очень тихо.

— Мира, после сегодняшнего собрания меня смотрящими вещами уже не напугать. По крайней мере, кукла не притворяется родственницей.

Один из слуг за дверью издал странный звук, похожий на подавленный смешок, но быстро закашлялся.

Элина обернулась.

— Поставьте сундуки здесь. Дальше я сама.

— Но ночевать… — начала Мира.

— Здесь есть верхний этаж. Найду комнату.

— Госпожа, может, попросить хотя бы свечей и дров?

Элина посмотрела на холодный очаг у дальней стены. Дров там, конечно, не было. Свечи в старом канделябре сгорели до уродливых огарков. Управляющий сделал всё аккуратно: формально крыша и стены есть, а всё остальное — проблемы той, кого списали.

— Попросить можно, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас они будут наслаждаться тем, что я прошу. Завтра я составлю список так, чтобы им пришлось либо выполнить его, либо признать, что дом Вальдов оставил женщину без самого простого.

Мира смотрела на неё уже не только со страхом. В её взгляде появилось что-то новое, осторожное, почти восхищённое.

— Вы не такая, как раньше, госпожа.

Элина замерла.

Слова прозвучали тихо, без обвинения, но попали точно туда, где под кожей жила главная опасность. Она действительно была не такая. И если это заметила служанка, значит, заметят и другие.

Нужно быть осторожнее.

— Раньше я слишком долго надеялась, что молчание что-то исправит, — сказала Элина после паузы. — Сегодня убедилась, что оно только помогает другим говорить за меня.

Мира кивнула, принимая ответ. Или делая вид, что принимает.

Когда слуги ушли, флигель словно стал больше. Их шаги стихли за дверью, потом щёлкнула внешняя щеколда, и Элина осталась одна среди сундуков, пыли, лунного света и десятков кукольных лиц.

Нет, не одна.

Это ощущение пришло сразу. Слишком много глаз смотрело с полок. Нарисованных, стеклянных, вышитых, вырезанных, пустых. И хотя Элина упрямо повторяла себе, что после драконьего собрания кукольная мастерская — не худшее место на свете, затылок всё равно неприятно тянуло.

Она нашла в корзине свой огарок свечи, зажгла от фонаря и начала осматривать комнату. Рабочие столы были покрыты пылью, но инструменты лежали удивительно аккуратно. Ножи для резьбы, тонкие шила, иглы разных размеров, маленькие молоточки, катушки с потемневшими нитями, металлические коробочки с застёжками и крючками. В одном шкафу обнаружились ткани, завёрнутые в плотную бумагу. Некоторые испортились от времени, но несколько отрезов сохранились прекрасно: тёмно-синий бархат, кремовый батист, плотная золотистая парча, тонкое кружево, похожее на замёрзший узор на стекле.

Элина коснулась кружева и вдруг почувствовала лёгкое покалывание в пальцах.

Не боль. Скорее ответ.

Она отдёрнула руку, потом нахмурилась и коснулась снова. Кружево лежало неподвижно, но где-то глубоко в нитях будто прошёл слабый тёплый вздох.

— Значит, магия, — тихо сказала она. — Хорошо. Будем считать, что я не схожу с ума, а расширяю профессиональные навыки.

В пустой мастерской её голос прозвучал странно, но помог. Вещи перестали казаться враждебными, когда она назвала их вслух.

Она открыла следующий ящик и нашла деревянные заготовки лиц. Каждое было вырезано вручную. Не идеально гладкое, не фабричное, а живое. У одной будущей куклы намечалась упрямая складка между бровями, у другой — мягкая улыбка, у третьей — чуть приподнятый подбородок. Элина поймала себя на том, что улыбается.

Вот это она понимала.

Можно не знать титулов, законов, драконьих родов и местной политики. Но дерево в руке, ткань на ладони, линия будущего лица — это язык, который не требовал перевода.

С верхней полки вдруг упала катушка.

Элина резко обернулась.

Катушка покатилась по столу, описала неровный круг, остановилась у края и, немного подумав, свалилась на пол. Нить размоталась тонкой золотой линией и потянулась к её ногам.

Ветер? Нет, окна закрыты.

Неровный стол? Возможно.

Живые куклы? Очень смешно.

Элина наклонилась, подняла катушку и ощутила, что нить теплее, чем должна быть. Золотая, тонкая, почти невесомая, она легко легла между пальцами. На мгновение в голове вспыхнул не образ, а чувство: детский смех, запах выпечки, хлопок закрывающейся двери, чьи-то руки, завязывающие узел на кукольном платье.

Она выронила катушку.

Та не упала.

Повисла в воздухе на высоте её ладони, покачиваясь, словно её держали невидимые пальцы.

Элина медленно отступила на шаг.

— Так, — сказала она, стараясь сохранить голос ровным. — Если это приветствие, оно немного резкое.

Катушка мягко опустилась на стол.

На полке справа что-то скрипнуло.

Элина повернулась туда.

Та самая кукла с треснувшей щекой сидела в кресле, но теперь её голова была наклонена иначе. Она смотрела не в сторону, как раньше, а прямо на Элину.

Свеча затрепетала.

За окном шуршал плющ. Где-то в старых стенах поскрипывало дерево. Но Элина слышала только собственное дыхание и тихий, почти незаметный звук — словно маленькие деревянные пальцы коснулись подлокотника.

Она могла выбежать. Могла запереть дверь, вернуться к замку и потребовать другую комнату, пусть даже под насмешки. Могла убедить себя, что у неё был тяжёлый день и чужой мир окончательно решил проверить её на прочность.

Вместо этого она взяла фонарь и подошла ближе.

— Я Элина, — сказала она кукле. — Хотя, возможно, ты это уже знаешь лучше меня.

Кукла молчала.

Вблизи она оказалась ещё выразительнее. Трещина на щеке делала лицо не уродливым, а странно уязвимым. На платье висела старая бирка, почти истлевшая. Элина осторожно подняла её и разобрала вышитые буквы: “Ним”.

— Ним, значит.

Кукольные веки дрогнули.

Элина перестала дышать на пару секунд, но заставила себя не отступить.