— Окно… закрывают… изнутри…

Голос Оконницы был слабым, как скрип старой рамы, которую давно не открывали. Элина сжала в платке маленькую деревянную руку хранительницы и почувствовала, как метка окна у запястья едва заметно дрогнула. Она не знала, сколько времени осталось до того, как связь оборвётся окончательно, но понимала одно: если они сейчас бросятся прямо к двери, ловушка захлопнется.

На пороге лежала белая перчатка, пришитая чёрной нитью к записке. Чересчур заметно. Слишком театрально. Авелия любила красивые жесты, но тот, кто работал с чёрными нитями, мыслил практичнее: отвлечь взгляд, заставить нагнуться, коснуться, прочитать, сделать шаг туда, где всё уже подготовлено.

— Рейнар, — сказала Элина тихо.

Он посмотрел на неё.

Впервые ей не нужно было объяснять, что она просит не вмешиваться, а услышать.

— Я вижу, — ответил он.

Он не пошёл к двери. Не приказал ей отступить. Не заслонил собой так, будто она была слабой вещью. Просто чуть сместился левее, закрывая её от окна, но оставляя ей обзор. Элина отметила это краем сознания и тут же заставила себя не думать об этом. Сейчас важна была не перемена в драконе, а тонкая деревянная рука в её ладони и голос из дома.

— Ним, как открыть окно, если его закрывают изнутри?

— У окна есть две стороны, — ответила кукла. — Та, где замок. И та, где взгляд.

— Значит, Оконницу держат не у двери.

— Скорее всего, у стекла. Ей завязывают видение. Если они закроют ей внутренний взгляд, мастерская потеряет не просто хранительницу зимней галереи. Она потеряет память проходов, лазов и тайных стёкол.

Из отражения Авелия подняла руку. На белых пальцах блеснула не жемчужная цепочка — та осталась в кукле, — а тонкая серебряная шпилька. Она медленно приложила её к стеклу изнутри отражения, и по поверхности окна поползла чёрная линия.

Не трещина. Шов.

Стекло будто начали зашивать.

— Она не там, — сказал Рейнар. — Но действие настоящее.

— Через отражение, — поняла Элина. — Значит, им нужна Оконница, потому что она связана со стёклами.

— Да, — Ним говорила быстро, без обычной язвительности. — Они используют её же силу, чтобы закрыть её.

Элина посмотрела на дом. Низкий, заброшенный, с покосившейся крышей и тёмной дверью. Слева от окна тянулся густой плющ. Справа — старая ставня, сорванная наполовину. Под окном лежали мокрые листья, и в них виднелся тонкий след, будто по земле волочили маленькое деревянное тело.

— Вход через дверь — ловушка, — сказала Элина. — Окно тоже. Есть другой путь?

Рейнар осмотрел стену.

— В домах смотрителей обычно был задний ход к кладовой. С этой стороны его не видно.

— Тогда обойдём.

— Они увидят.

— Пусть видят отражение.

Он понял не сразу. Потом взгляд его упал на стекло, где всё ещё стояли Авелия и мужчина с кольцом.

— Вы хотите обмануть окно?

— Я хочу вернуть ему выбор.

Ним вдруг крепче вцепилась в ткань у плеча Элины.

— Это может сработать. Рука Оконницы у нас. Если дать ей маленькое отражение, она может на миг посмотреть не туда, куда её заставляют.

— Что нужно?

— Зеркальная поверхность. Не стекло.

Рейнар снял с пояса плоскую серебряную пластину — не украшение, скорее часть парадной застёжки, которую он, видимо, даже после бала не успел убрать. Подал Элине без слов.

Она взяла пластину, завернула пальцы в платок, чтобы не касаться холодного металла напрямую, и положила рядом деревянную руку Оконницы. Метка окна на запястье вспыхнула бледным светом. В серебряной поверхности появилось мутное отражение: не Авелия, не Ардель, не дом, а крошечная комната внутри старого строения. На полу — разбросанные деревянные рамки, оборванные нити, осколки старых стёкол. У окна, привязанная к раме чёрными стежками, висела кукла.

Оконница.

Её тело было длиннее, чем у Ним, тонкое, с лицом, почти прозрачным от старого лака. Одна рука отсутствовала — та самая, что была у Элины. На груди был знак окна, перечёркнутого ветвью. Сейчас этот знак стягивали чёрные нити, прошивая его крест-накрест. Перед куклой стояла не Авелия.

Мужчина с кольцом.

— Ардель, — тихо сказал Рейнар.

Имя прозвучало так, будто он наконец увидел не тень подозрения, а человека, которому предстоит отвечать.

В серебряном отражении Ардель повернул голову. Не к ним, а к двери комнаты. Значит, он услышал что-то там, внутри дома. Авелии рядом не было. Она была отражением на внешнем стекле, красивой наживкой. Внутри работал советник.

— Задний ход, — сказал Рейнар. — Сейчас.

Они обогнули дом, стараясь не задеть мокрые ветви. Элина чувствовала, как платье цепляется за кусты, как холод пробирается под рукава, как Ним на плече почти не дышит. Сзади, у главного окна, отражение Авелии всё ещё улыбалось, но теперь улыбка дрогнула. Возможно, изображение почувствовало, что его перестали слушать.

Задняя дверь действительно была. Низкая, почти скрытая между старой бочкой и зарослями. Запертая не замком, а чёрным стежком, протянутым от косяка к косяку.

— Не резать, — сразу сказала Ним.

— Я уже поняла, что у вас тут почти ничего нельзя резать, если оно чёрное и самодовольное.

— Отличное начало ремесленного образования.

Элина достала из маленького дорожного набора простую белую нить. После нижней комнаты она не стала расставаться с ней. Не родовая, не сильная, не древняя — обычная человеческая нить, но именно она уже удержала куклу Алена. Иногда простое держит лучше торжественного.

Она продела нить в иглу, которую Ним велела взять перед выходом, и осторожно наложила первый стежок рядом с чёрным. Не поверх. Не против. Рядом. Чёрная нить напряглась, будто почувствовала чужое присутствие. Элина сделала второй стежок, третий, соединяя не разорванные края, а пустое место между дверью и домом.

— Для входа без лжи, — прошептала она. — Для двери, которая помнит, кого впускает.

Белая нить не вспыхнула. Просто легла ровно.

Чёрный стежок ослаб.

Рейнар смотрел на её руки так внимательно, что Элина почти физически ощущала этот взгляд. Но он не торопил. Не вмешивался. И когда чёрная нить наконец обмякла, он не выбил дверь, а только аккуратно снял её с петли иглой, которую протянула Ним.

Дверь открылась.

Внутри пахло сырой древесиной, пылью и старым ветром. Дом смотрителя был пустым уже много лет, но сейчас в нём жили чужие следы: свежие отпечатки на пыльном полу, белый лоскут на крюке, тонкие чёрные нитки на подоконниках. Не было ни свечей, ни открытого огня. Только лунный свет из окон и отражения, слишком яркие для такой ночи.

Из передней комнаты послышался голос Арделя:

— Хозяйка всё равно придёт. Не спеши. Чем дольше она выбирает между домом и куклой, тем слабее держится нить.

Авелия ответила откуда-то дальше, но не как живая женщина в комнате. Голос шёл по стёклам, отражаясь в них, множась и становясь то ближе, то дальше.

— Она придёт. Она слишком любит чинить то, что ей не принадлежит.

Элина почувствовала, как Рейнар напрягся рядом.

Она подняла руку, предупреждая.

Сама мысль о том, что Авелия говорит “ей не принадлежит” о мастерской, о куклах, о доме, который признал её через изгнание, неожиданно успокоила. Враг ошибался. Ошибка была маленькая, но важная. Авелия думала языком собственности. Ардель — языком власти. Ливер — языком учёта и запретов. А мастерская отвечала на другие вещи: труд, право чинить, честную плату, имя, которое произнесли не для присвоения, а для признания.

Они не понимали главного.

И этим можно было воспользоваться.

Комната с Оконницей оказалась справа. Дверь была приоткрыта. В щели виднелся край рамы, чёрные нити и рука Арделя с кольцом. Он стоял спиной к выходу. Высокий, в тёмном плаще, с аккуратно уложенными седоватыми волосами. Внешне — почти безупречный советник. Только жесты выдавали нетерпение: он не привык работать руками, но сейчас сам затягивал нить на груди куклы, потому что не доверил бы это никому другому.