— Я и не жду, — ответил я, придерживая вожжи.

— И правильно, — она кивнула и снова погладила кота. — Дальше к гномам за солью. Они народ прижимистый, а соль у них лучшая в округе. Только торговаться с ними — врагу не пожелаешь. Имела с ними как-то дело, так они скорее удавятся, чем медяк уступят. Я готова помочь тебе с ними совладать, тут нужна твёрдая рука и хитрость.

— На месте разберёмся.

— Как скажешь. Ещё к охотникам заглянуть бы за мясом, но в городе говорили, что они под князем ходят. Значит, туда не сунемся. Может, найдём кого ещё по дороге. Надеюсь, у твоего деда есть ещё кто-нибудь в записях, чтобы не ездить попусту. Ещё птичник…

Я слушал её вполуха. Грумхильда дело говорила, но всё это мне и так было известно. В прошлой жизни я прошёл через десятки открытий, через сотни переговоров с поставщиками, через горы документации и бюрократической волокиты. Что мне гномы после такого? Люди и там, и тут одинаковые и хотят выгодно продать свой товар. Плохо, что здесь не было быстрой связи, кроме гонцов. А этих ещё найди! Короче, буду делать всё сам. И скидки выбивать, и товар проверять, и компот.

— Ты меня слушаешь? — спросила Грумхильда, подозрительно прищурившись.

— Конечно, — ответил я, выныривая из размышлений. — Мельник, потом гномы, к охотникам не соваться. Всё запомнил.

— Ну-ну, — она хмыкнула и на некоторое время замолчала, а потом вдруг заговорила снова, и на этот раз её голос прозвучал задумчиво: — Марк, а дед твой… он ведь сделал трактир знаменитым в этих краях. Я слышала, у него дар был. Настоящий поварской дар. Это правда?

Я почувствовал, как внутри неприятно кольнуло. Все эти разговоры о Демьяне, трактире и том, что было до моего появления в этом мире, мне категорически не нравились. Потому что я сам об этом ничего не знал, а вот открывать команде правду не собирался. Никто не должен знать, что я из другого мира, это я усвоил твёрдо с самого первого дня. И решил сменить тему разговора.

— Правда, — сказал я коротко. — Дед был мастером. А ты, Грумхильда, лучше расскажи о себе. Как ты оказалась в Бешале? Ты ведь не всегда там жила, верно?

Орчиха помолчала, и я уже решил, что она не ответит. Но через минуту она заговорила, и её голос звучал глухо, будто она вытаскивала воспоминания из давно запертого сундука.

— Я родилась в деревне, далеко на севере. Отец держал небольшую пекарню, мать ему помогала. Я с детства у печи стояла, чуть ли не с пелёнок. Сначала просто смотрела, потом уже тесто месить начала, а к пятнадцати годам уже сама хлеб пекла. У меня хорошо получалось, понимаешь? По-настоящему получалось. Тесто под руками, как живое становилось, и хлеб выходил такой, что со всей округи люди приезжали. А выдалась особенно суровая зима, и родители умерли, как и половина деревни. В семнадцать лет я осталась одна в пекарне, посреди пустых улиц.

Она замолчала, глядя на дорогу. Бекон, почувствовав перемену в её настроении, ткнулся носом ей в ладонь. Грумхильда машинально погладила его и продолжила:

— Продала пекарню за гроши, потому что не умела торговаться, и была слишком гордой, чтобы просить помощи. Уехала в Бешаль, думала, там оценят моё умение. Но город не то же самое, что наша деревня. Во мне видели только орчиху. Это как минотавра поставить платьями торговать. Все смотрят сначала на клыки, а потом уж на руки.

Грумхильда тяжело вздохнула и хлопнула ладонью по краю телеги.

— Мол, я грубая и неотёсанная, — продолжила она. — А я не огрызалась, а не умела льстить и улыбаться, когда меня обманывали. Если мука плохая, так и говорю. Если хозяин жадничает и хочет, чтобы я пекла из отрубей, я откажусь. Вот и весь мой характер. За него меня и выгоняли. Сначала из одной пекарни, потом из другой. Потом устроилась к тому толстому торгашу. Он был хуже всех, но платил исправно, и у меня получалось делать свою работу хорошо. Но когда дошло до дрянной муки… Дальше ты и так знаешь. Двадцать лет работы, и почти ничего за душой.

Я молчал. Орчиха отвернулась и зло вытерла глаза рукавом, стыдясь собственной слабости. И глянула на меня с вызовом.

— Что, жалеешь меня теперь?

— Нет, — ответил я спокойно. — Я тебя уважаю. После всего, что с тобой случилось, ты не сломалась и продолжаешь печь. Это дорогого стоит.

Грумхильда фыркнула и отвернулась, но я заметил, как её плечи расслабились, а пальцы, сжимавшие край платка, разжались.

— Ладно, — сказала она. — Хватит обо мне. Вон, смотри, мельница уже видна.

Я прищурился, а ведь и правда, на высоком холме впереди возвышались деревянные башни. С широкими лопастями, которые размеренно скрипели под набежавшим ветром. Вокруг мельницы раскинулся высокий забор без единой щели. За ним виднелись хозяйственные постройки. Я разглядел амбар, какой-то навес и здоровенный дом.

Тефтелька послушно свернула с тракта на просёлочную дорогу, и телега, подпрыгивая на кочках, тяжело покатилась вверх по склону. Чем ближе мы подъезжали, тем громче становился скрип лопастей и тем отчётливее проступал запах свежей муки.

У приоткрытых ворот нас встретил лохматый пёс. Он выскочил из будки, захлёбываясь лаем, но Бекон, сидевший на коленях у Грумхильды, лишь лениво приоткрыл один глаз и зевнул, демонстрируя полное презрение к собачьей суете. Пёс недоумённо замолчал, уставившись на кота, и явно не понимал, что ему делать дальше.

— Видал? — усмехнулась Грумхильда. — Этот кот даже сторожевых псов ни в грош не ставит.

— Бекон, вообще, мало кого ставит выше себя, — ответил я, спрыгивая с телеги. — Эй, хозяева, есть кто дома?

На мой крик из амбара вышел высокий, широкоплечий мужчина с густой бородой, присыпанной мукой. На нем была льняная рубаха с закатанными рукавами и кожаный фартук, добела припорошённый мучной пылью. Живые глаза с хитринкой, какие бывают у людей, привыкших и работать до седьмого пота, и посмеяться от души.

— Ого! — воскликнул он, разводя руками так, что облачко муки взметнулось в воздух. — Кого это ко мне занесло? Неужто гости?

Бекон, который за секунду до этого презирал всё живое, вдруг спрыгнул с телеги и направился прямиком к мельнику. Он подошёл, потёрся о его ногу и издал такое приветственное мурлыканье, что я удивлённо поднял брови. Обычно кот не жаловал незнакомцев, а тут вёл себя так, будто встретил старого друга.

— А это что за рыжий? — мельник наклонился и осторожно погладил Бекона. — Постой-ка… Точно! Демьянов кот!

Он выпрямился и посмотрел на меня. Его лицо вдруг стало серьёзным, и он шагнул вперёд, вглядываясь в мои черты.

— А ты, стало быть… — начал он и осёкся. — Погоди, узнаю твоё лицо! Марк? Марк Винтер? Да не может быть! Помню тебя махоньким совсем, ты ещё под стол пешком ходил, когда я к твоему деду муку привозил. А теперь гляди-ка, вымахал! Хотя всё равно тощий, как жердь. Дед тебя что, не кормил?

— Кормил, — усмехнулся я. — Я просто в другую породу пошёл.

Мельник расхохотался, да так громко и заразительно, что даже Тефтелька навострила уши.

— В породу! — повторил он сквозь смех. — Ох, насмешил. Ну, проходите, раз приехали, гости дорогие. За чем пожаловали?

— За мукой, — ответил я. — Вы же Кузьма, верно?

— Он самый, — мельник поклонился в шутку, но потом его лицо снова стало серьёзным. — За мукой, значит. Для трактира?

— Да, для него. «Сытый Вепрь» открываться будет. Пора запасы пополнять.

Кузьма опустил глаза и тяжело вздохнул.

— Демьян, значит, и вправду помер, — сказал он тихо. — Я слышал, но до последнего не верил. Хороший был человек, честный. Одно удовольствие было с ним работать! Таких теперь почти не осталось.

Кузьма помолчал, оглянулся через плечо, будто кто-то мог подслушивать, и понизил голос:

— Ты уж прости, Винтер, но сейчас время опасное. Осторожность важнее всего. И как ты собрался трактир открывать? Князь Свиридов до многих руки дотянул. Знаешь, что он сделал с мясником? Лавку отписал, а его самого выгнал без денег. Теперь тот побирается на окраине. И это только один из многих, — он замолчал, о чём-то задумавшись. — Я тебе помогу, но тихо. Сам понимаешь, если князь прознаёт, что я с тобой дело имею, он и до меня доберётся. А у меня семья, дети. Отослал их к тётке, чтобы спокойнее было.