Меняюсь… Вот что со мной происходило!

А может даже взрослела. И мне вдруг показались резинки чулок, торчащие из-под шортиков — атрибутом какого-то блядства, которого в принципе не было во мне, я этот поганый вкус развивала в себе, чтобы быть своей и не выделяться среди бывших одноклассников.

— Я изменила тебе.

Егор замер.

Он по другим правилам играл. Можешь изменять, но вслух это не говори, прячь, ври, изворачивайся, но только не правда! Она же такая неприятная, с ней придётся что-то делать. Поэтому для Егора были шоком мои слова.

— С кем? — хрипло обронил он, а кулаки в злобе сжимались. Он контролировал ту тусовку, ему мои же подруги могли о каждом моём шаге докладывать. И в доказательства этих мыслей, Егор спросил:

— У кого ты ночевала? Ты не попала в полицию, отец тебя не нашёл… Кто такой Матвей?

Спасибо подружка.

— Какая осведомлённость, — фыркнула я.

— Ты голая осталась: без жилья и денег, и ты мне такое говоришь?

Егор мог ударить? Я как-то не подумала об этом. А что, если он реально абьюзер, а не изворотливый лжец, и тогда меня ждёт удар вот этим кулаком.

Но он начал орать на меня. Я даже не слышала что именно. Сознание моё было в тихой квартире соседа. В тревожных сообщениях на телефоне. В хрупкой нити понимания.

Матвей.

— Кто он?

— Ты его не знаешь.

«Я не скажу Егору об этом. Никогда».

Это был не страх осуждения. Это было глубокое, инстинктивное желание спрятать. Спрятать Матвея. Спрятать это чувство — странное, неудобное, новое. Спрятать от Егора, от его и моей тусовки, от всего этого цирка. Матвей стал чем-то личным. Дорогим. Как единственная чистая вещь в запятнанной жизни. Как тихий уголок в душе, куда не доносился грохот моих неудач, боли и фальши.

И даже поездка с Егором мне вдруг показалась осквернением чего-то ценного. Как будто я грязными руками трогала что-то хрупкое и настоящее.

Разделение произошло резко и бесповоротно: друзья, тусовка, Егор с его красивыми тачками и дешевыми интрижками. Место, где я играла роль, где боль — лишь повод для веселья, а чувства — часть шоу. И Матвей — семья. Та, которой пока не было, но так хотелось даже не вернуть те тёплые чувства единства, как в детстве, а создать своё, новое и беречь это.

Я отстранилась от Егора, делая вид, что поправляю волосы, и тут мой взгляд врезался в компанию, которая мрачно так, целеустремлённо шла в нашу сторону. Сколько бейсболистов у нас в городе? Бейсбол вообще не распространён и никто в него не играет. Зато биты у многих были.

Егор, красный от ора, продолжал наезжать на меня, смешивая с грязью, а один чувак, выйдя под камеру, натянул на лицо балаклаву и с размаха ударил машину Егора, разбив тяжёлой битой лобовое стекло.

Они действовали расслабленно, но опасно-уверенно, как хищники на своей территории.

Я замерла, сердце ушло в пятки. Ледяной ужас сковал ноги. Я хотела побежать, но один из мужиков перегородил дорогу.

Меня поразило то, что Егор молчал, глядя, как крушат его машину прямо под камерой.

— Чего молчишь? — фыркнула коренастая фигура, делая шаг вперед. — Не узнал? Должок конкретный. Мы тебя везде ищем. А ты его подружка, да? Только что вместе веселились? Куколка, хорошенькая. Любишь секс?

И я не успела закричать, как меня скрутили и потащили в темень, заткнув рот грязной, вонючей ладонью.

— Ребята! Вы чего?! — рыдал Егор, растерявший всю свою агрессию. Остался таким каким и был — жалким, лживым слизнем.

Не удивлюсь, если ещё и штаны обмочил.

Его лицо, ещё секунду назад искажённое злостью от моего признания, теперь было бледным, растерянным, с проступающим животным страхом.

— Слушайте, пацаны, я всё улажу! — затараторил он. — Деньги будут! Через неделю! Честное слово! Батя вернётся… Вы, бля, машину…. Он убьёт меня.

— Если мы сейчас не сделаем это, ты начнешь думать, что тебе с рук сошло.

— Слушайте. Возьмите девку! У неё только бабка и сестра.

— Возьмём, — хохотнул тот, кто тащил меня. — Но и тебя заодно, чтобы видел, чем всё кончится.

Липкий, удушающий страх. Оцепенение и полный ступор. Я не сопротивлялась, возможно, поэтому меня больше не трогали. Мужик выкинул мою мелкую сумочку на улицу перед тем, как захлопнуть дверь старой машины, где салон был прокурен и воняло лубрикантом.

— Вот и правильно, помалкивай, — сказали мне.

Егора посадили вперёд. Он трясся всем телом и рыдал, плакал, причитал. Самое интересное, что я даже ненавидеть его в этот момент отчаяния не могла. Вот насколько он был ме́лок.

Тьма гаражей сомкнулась над нами, как могила. В нос ударил запах машинного масла, ржавчины и страха. Меня швырнули на холодный бетонный пол рядом с Егором, чьё лицо было искажено паникой. Фары единственного работающего автомобиля были слепящим лучом, выхватывая из темноты лица похитителей. Их голоса звучали приглушённо, зловеще, как скребущие о металл лезвия.

— Раздевай их, — приказал коренастый, и чьи-то шершавые руки дёрнули меня за волосы.

Адреналин ледяной иглами ударил в виски. Паника была дикой, всепоглощающей, но где-то в глубине, под этим слоем животного ужаса, вспыхнула искра хитрости. Я не смотрела на Егора, на его перекошенное от ужаса лицо. Мысль ведь не давал покоя с тех самых пор, как они выкинули мою сумочку. А телефон-то остался в кармане шорт!

Я смотрела на щель.

Между ржавым металлическим стеллажом, заваленным покрышками, канистрами, и сырой бетонной стеной гаражного бокса была узкая тёмная щель. Шириной не больше полуметра. Но это был шанс.

Я вдохнула воздух полной грудью и вывернувшись, насколько это было возможно заверещала в ухо мужика, держащего меня за волосы. Рука, инстинктивно ослабела от неожиданности и моего маникюра в запястье. Тощий змей рядом со мной на долю секунды отвлекся, шипя что-то в сторону коренастого.

Этот миг был всем!

Я рванулась не в сторону выхода, он был перекрыт, а вглубь, в эту узкую щель. Втиснулась туда с отчаянием, чувствуя, как рвется ткань топа о торчащие углы стеллажа, как бетон царапает спину. Забилась. Как животное в норе. Вокруг сомкнулась темнота, пахло плесенью и старой резиной.

Руки похитителей нащупали пустоту там, где я была секунду назад. Послышалось ругательство.

— Где?! Ищи, сволочь! — зарычал коренастый.

По бетону застучали шаги, луч фар метнулся, скользнул по краю стеллажа, но не заглянул в щель. Они искали меня рядом, думая, что я побежала к выходу или спряталась за машиной.

Я прижавшись спиной к холодной стене, задыхаясь от ужаса и пыли, уже держала в руках телефон.

И в этот момент раздался звонок. Он привлёк внимание похитителей, меня обнаружили. Я подвела трубку к уху.

— Алло? Элла? Может встретимся, я освободился.

А голос у Матвея встревоженный.

— Мотя!!! — негромко, но очень эмоционально шептала я. — Гаражи на Евсеевой, дальние за промзоной! Ближе к лесу, крыша с шифером. Меня похитили. Мотя!!!

Стеллажи отодвигали, мне в живот тыкали длинной палкой.

Чья-то рука воровски, по-змеиному проскользнула в щель и вцепилась мне в волосы. Вторая схватила за плечо. Телефон вырвали, и тут же короткий, звонкий удар о бетон. Экран погас навсегда. Хруст стекла смешался с моим криком боли и отчаяния.

— Вот сучка!

— Я первый! Люблю бойких!

Я визжала, сопротивлялась, брыкалась и кусалась.

В моём подсознании Матвей стал единственным «безопасным» свидетелем моих катастроф. Парень с пистолетом… Он был... личной надеждой. Инстинкт кричал: Только ему! Только он спасёт! Только он не убьёт меня своим взглядом после этого!

Теперь телефон валялся где-то на бетоне, разбитый вдребезги. Волосы жгло от железной хватки. Вытаскивали из щели, как крысу из норы.

А я хохотала. Я успела! Матвей знал. Он услышал адрес. Он услышал мой крик о помощи. Даже если всё закончится плохо, он знал…. И это знание было моей маленькой личной победой над бездной.