Он смеялся, был рад катастрофе друга.

А за стеклянной перегородкой кафе Матвей стоял напротив Аллы, скрестив руки на груди. Алла что-то горячо доказывала, размахивая руками, но вдруг её смех оборвался: Матвей, не пошевелившись, произнёс что-то короткое, и она замерла, нахмурив брови.

Алла надулась, но спорить не стала. Только пнула ножку стула у барной стойки.

Опытный брат. Я усмехнулась и отстранилась от трубки, уловив её голос:

— Ты мне не папа.

Матвей лишь слегка приподнял бровь, не отводя взгляда. В этом движении тихая уверенность, почти отцовская строгость.

Он держал дистанцию. Не потому, что холоден, а потому, что видит в ней мою сестру.

Мои пальцы, до этого судорожно сжимавшие телефон, разжались.

— Элл. Ну, девчонка? Со мной сладко, Элл.

Я отключила звонок и заблокировала очередной номер. Глубоко вздохнув, пошла к кафе.

— А я-то думала, вы без меня начнёте лопать мороженое, — голос слегка дрожал, но улыбка была искренней.

Матвей пододвинул свободный стул и кивнул на чашку латте:

— Твой, как всегда. Без корицы.

Алла фыркнула:

— Ты точно не папа. Папы не запоминают, что кому нравится.

Я рассмеялась. Ревность растворилась в простом осознании: он знает своё место. И было такое яркое ощущение, что я в кругу крепкой любящей семьи.

Аллу к вечеру довезли до дома бабушки. Бабуля вышла даже встречать, что было совсем не нужно. Матвей придержал таксиста и познакомился с бабулей, которая растерялась. Моя бабка растерялась! Знакомство прошло мимолётно, но оставило отпечаток, на бабушке в первую очередь, и она мне писала сообщения.

Матвей понравился.

Такси катилось по улицам, освещённым высокими фонарями. Я, прочитав последнее сообщение от бабушки, отключила интернет и звук.

Я ушла от прошлого, но оно пыталось догнать.

Не к чему это.

Мы сидели на заднем сиденье, и я склонила голову ему на плечо. И он целовал, поглаживал пальцы. Его ладонь, тёплая и шершавая от мелких царапин, медленно скользнула к шее, а губы коснулись виска. Матвей направил мою голову. И мы поцеловались.

Играла в салоне приятная музыка, мелькали огни… Улетали мы от влажной ласки. Языки сплетались…

Оплата, смешок водителя. Улица с ещё дневным теплом в воздухе. Писк домофона и запах нашего подъезда.

И рты ненасытные.

Мои пальцы вцепились в его рубашку. Поцелуй получился резким, почти грубым. И мы ввалились в нашу квартирку на последнем этаже, не отрываясь друг от друга. Скидывали обувь, бросали верхнюю одежду.

Матвей прижал меня к стене, но вдруг замер, заглядывая мне в глаза, словно спрашивая разрешения.

— Всё хорошо, — прошептала, едва касаясь его щеки. — Ты нужен мне.

— Не грубовато?

— Я хочу так, — задыхалась я.

— А-а-а… ты плохая девочка.

— Да, — выдохнула, закидывая голову и позволяя сильным пальцам обхватывать свою шею. Чуть придавил. Кайф разлился по телу…

Его нетерпение, с которым он закидывал подол моего платья, намекнуло, что ему тоже так нравится. Матвей рывком меня повернул лицом к стене и пристроился сзади, навалившись всем телом. Он целовал мой висок, покусывал ушко. Это причиняло легкую, но такую сладкую боль.

— Вся мокрая уже… Моя…

Я стонала от возбуждения от его грубости и доминирования.

Вошёл сзади. Я выгнулась от неожиданной боли, и начала скрести пальцами по стене. А любовник жадно вбивался, обхватив руками, в плен меня забрал и сковал.

— Моя девочка, моя Элла…

Я могла только протяжным нытьём ответить.

Это было больно, это было жёстко, необузданно и страстно. Мне так нравилось! Я подчинялась, прогибалась, как он хотел. Я даже сложилась пополам, достав руками до пола, доверяя его рукам, держащим меня за бёдра.

Он кончил. Но я нет! И я хотела ещё.

Мне хотелось бесконечно с ним трахаться. А если нам двоим так хорошо вместе, то значит — это правильно!

Избавившись окончательно от одежды, мы перебрались в гостиную, где я… Я же хотела, он тоже… Это правильно у любимого парня можно и в рот взять.

Я потянулась за чашкой с уже остывшим чаем. Вдруг расцвела для новой жизни. Конечно, добью учёбу. Образование, которое мне пригодится только для хороших посиделок, чтобы спорить на философские темы. А я же хотела заняться флористикой. Матвей попросил подумать, и мысль, что я хочу цветочный магазин, как когда-то был у моей мамы, теперь не выходила из головы.

Матвей уехал прямо ночью. Ему позвонили, он сорвался. Такая работа... Я должна уметь занимать себя.

И утром не вернулся. Всего несколько предложений, чтобы я не волновалась, что всё хорошо. Я… Просто написала, не кинул ли он меня.

Нет. Обещал, что всё хорошо.

Надела трикотажное платье по фигуре, привела себя в порядок. В магазин схожу вот такой красавицей. Но всё пошло не по плану, как обычно у меня бывает.

Вот бы по плану цветами заняться.

Вдруг телефон задрожал снова. Не чат. Мама. Я улыбнулась, ожидая обычного тёплого вопроса: «Как дела, доченька?»

Как хорошо наконец-то осознать, что тебя очень сильно любят. И как прекрасно, что мама больше не пьёт. Она не болеет!

Голос мамы в трубке был таким же тёплым, но в нём прозвучала трепетная нотка, почти извиняющаяся:

— Эллочка, родная моя... Слушай, тут такое дело. Сима велит улетать в Москву. Очень важно его слушать. У него тяжёлая работа. Чтобы быть в безопасности, мне надо лететь. Отменить нельзя. В общем, очень важно. Улетаю. Сейчас.

Я замерла. Чашка со звоном опустилась на блюдце.

— Улетаешь? Сейчас? Надолго? — голос звучал выше обычного.

— Навсегда, доченька. Мы там жить будем.

— О! Как здо́рово, мама!

— Но я... я так переживаю, что оставляю вас одних именно сейчас, после всего.

— Всё хорошо, мам! — я выдавила из себя бодрость, стараясь заглушить внезапный холодок внутри. — Всё отлично! Лети спокойно! Я…. Я парня нашла, он тоже из Москвы!

— Ничего себе, — усмехнулась мама.

Я замерла. Мамин голос, её тепло, её сияющее присутствие, наполнило утро. И вдруг улетает… В Москву. Навсегда.

Одиночество обрушилось на меня внезапным тяжёлым камнем. Я так за неё испугалась! Тревога неизвестно откуда взялась. Что значит «тяжёлая работа у него»?

Я вскочила. Надо ехать! Мысль пронеслась в голове яркой, вспышкой. Надо в аэропорт. Схватить маму за руку. Поцеловать! Убедиться, что с ней всё в порядке. Иначе не успокоюсь.

— Мама! А когда? Я успею тебя увидеть?! — уже в прихожей, залезала в туфли.

— Конечно, если только поторопишься.

— Мама я приеду! Мамочка, не улетай! Сейчас.

Я металась по комнате, хватая то одно, то другое, роняя и поднимая. Дыхание сбилось. Руки дрожали.

Опоздаю! Самолет улетит! Мама уедет!

Бросила последний взгляд на квартиру и рванула к двери.

Тревога, но и радость.

Я маму поеду провожать. Она улетает в светлое будущее, где мужчина сильный её любит. А он любит! Это было видно по нему.

Наконец-то, у неё всё будет в порядке.

Я вылетела из подъезда и направилась к проспекту, где обычно можно было поймать такси.

Матвею на ходу отправила:

«Моть, я в аэропорт, маму провожу. Не волнуйся»

А он не ответил.

С безумной скоростью неслась к дороге, к такси, к аэропорту... к маме, которая была любимая.

****

Полоса чистого асфальта уходила вдаль, сливаясь с тёмным горизонтом. По краям идеально подстриженная газонная трава, как на плацу. Ангары из гладкого серого металла стояли ровными рядами. В воздухе витал слабый запах авиационного керосина.

Сердце колотилось, но уже не от страха.

Аэродром встретил не шумом толпы, а стерильным гулом тишины и контроля. Просто это часть для частных самолётов. Вот какой у меня важный отчим. Серафим Сергеевич, между прочим, и встретил меня у входа.

Этот дурацкий коричневый пиджак, как корове седло. Не шло ему это. Серафим Сергеевич либо в водолазке хорош, либо в военном костюме, вот ему он пойдёт идеально. Такой… Человек функция. Функция защиты, наблюдения.