Мама вся съёжилась, наморщилась, будто ей было физически больно, словно её кто-то палкой тыкал. И Серафим Сергеевич, видя это, погладил её по спине, чуть освобождая от напряжения.

Он её поддерживал, а не я.

Хотя я могла бы… Что-то мешало.

Потеря младшего брата ведь для меня тоже стала источником глубокого и мучительного горя. Едким, острым чувство пустоты, одиночества. Ведь было же! Иногда даже чувство вины появлялось, которое мы всем уродливым семейством на маму перекинули. Поэтому она не выдержала!

Мама впала в тяжёлую депрессию, фактически спилась. И от этого, даже при наличии бабушки и Аллы, я чувствовала себя ещё более одинокой и беззащитной, лишённой полноценной поддержки в лице матери. Поэтому губы в алой помаде, чёрные стрелки до висков и секса всякого и много…

Это как эмоциональное «оцепенение», когда я жила на автомате, и установках своей тусовки.

Я только с Матвеем проснулась, и сейчас… Слёз не сдержать, её слова были очень страшными.

Мама посмотрела на мои туфли, болезненно морщилась. Хваталась за руку Серафима Сергеевича и с силой её сжимала, ей нужна была поддержка.

— Данил, брат твой, маленький трёхлетний, ты помнишь его таким. Он же не сразу умер. Спасатели приехали не сразу, да и он застрял. У него было повреждено лицо. И ты знаешь… Пробито плечо. Сломаны пальцы, и ручка, ножка вывернуты. И ребёнок не умер от болевого шока. — Она подняла на меня глаза. А в них бесконечное горе, ужас и мрак того момента. — Данил умер от потери крови. И все эти пятнадцать минут он звал меня на помощь. Он кричал: «Мама! Мама, помоги! Мамочка моя ножка! Мамочка мне больно!» А знаешь голосок такой, и это он так рано начал говорить… Мальчики же не всегда так рано развиваются. А он прямо целыми предложениями молил меня о помощи. Пятнадцать минут ада. Я только головой могла крутить, не шевелясь. Через какое-то время я начала кричать от беспомощности, от того, что я не могла больше видеть и слышать своего изувеченного, в фарш покалеченного малыша, изуродованного этой аварией… Ничего не могла сделать! Ничем помочь! Я совершенно беспомощная! Я… Послушай. Три года прошло, до сих пор закрываю глаза, вижу его. Закрываю уши и слышу его детский вопль. Как он молит, как он просит до хрипа, чтобы я хоть что-то сделала. Как он жалуется мне, что ему больно, что болит ручка и болит ножка. Я кричу: «Данил! Данил, поговори со мной! Маленький, поговори со мной, только не молчи!». Он всё-таки замолчал. Вся кровь вытекла. Побледнел, и спасатели, уже вытащили труп. Ты понимаешь, Эля, алкоголизм он бывает разный. Некоторые от тяжести жизни чуть-чуть пьют по вечерам в течение многих лет. А мне нужно было сразу. Сразу, потому что ничто не помогало, никакие таблетки. Мне нужно было до бессознательного состояния доходить, чтобы не слышать его голос, чтобы не видеть его.

Я стояла вся в слезах, дышать не могла. Смотрела на мамочку мокрыми страшными глазами, и губы мои дрожали.

Мама тоже плакала. Но как-то опустошённо и спокойно.

Мама!!! Как ты это пережила?!

Мамочка!!! Прости меня!!!

— Почему не рассказала мне? — вот что я сказала вслух, тварь я бездушная.

Серафим обнял маму, и та улыбнулась, цепляясь за него.

— Надо понять, — она, посмотрела в его обеспокоенные глаза. — Все говорят, что женский алкоголизм не лечится, на самом деле нет разницы: мужчина или женщина. Просто я повторюсь, некоторые пьют по чуть-чуть, но каждый день. И алкоголизм может протекать незаметно, а потом вылезти из него крайне сложно. А я вот так прямо сразу на дно бутылки нырнула. Ну, я уже все. Я не пью год, Элла, это правда. И не собираюсь.

— Пообещай мне кое-что, — прошептал Серафим Сергеевич, натянуто, улыбаясь, взял её за хрупкие плечи и заглянул в глаза.

— Что угодно, — пожала, она плечами. — Ты же знаешь, у меня, кроме тебя и девочек никого.

— Мы, когда в Москву приедем, я найду врача, и ты обязательно обратишься к нему. Да?

— Да, — тут же согласилась мама, — мне реально помощь нужна. Этот бардак в голове надо как-то разгребать. Я пытаюсь самостоятельно, у меня ничего не получается, наверное, нужно, чтобы человек помог, опытный.

— И всё пройдёт, и всё забудется. — Он прижал мою маму к себе. — Элла, мама хочет увидеть Аллу.

— Конечно, — еле слышно ответила я и оглянулась на школу. — Вон, она идёт.

Мама тут же оторвалась от Серафима и широко улыбнулась.

Господи! Она же любит нас!

Я отвернулась, продолжая захлёбываться слезами. Успокоиться не получалось.

— А ты почему плачешь? — спросила младшая сестрёнка, рассматривая удивлённо нашу компанию.

— Алла, мама купила нам подарки. Мама бросила пить. Она уже нормальная, и вот, как и папа, будет счастлива. Это Серафим Сергеевич… Наш будущий отчим.

Алла не дослушала, кинулась к маме в объятия. Ни подарки, ни я не нужны. Только мама.

Почему я так не умею?!

Зачем мне этот бабкин холодный характер?

Я через себя переступала. Я надрывалась и ломала внутри всё, что казалось нерушимым. И, прикрыв глаза, я отдала Серафиму Сергеевичу пакет и обняла маму и сестру.

И стало хорошо!

Мне стало прекрасно!

****

Яркие неоновые вывески торгового центра отражались в стеклянных витринах, создавая ощущение сказочного вечера. Алла в яркой куртке, переходила от одного бренда к другому, без умолку болтая о новых кроссовках. Я шла следом, машинально перебирая в руках телефон. Матвей, с лёгкой улыбкой, слушал шутки Аллы, подыгрывая ей в обсуждении цен.

— Видела бы ты его лицо, когда продавец назвал цену! — хохотнула Алла, тыча пальцем в Матвея. Тот добродушно пожал плечами, поправляя рюкзак на плече.

Я невольно замедлила шаг. Что-то в их разговоре слишком частые взгляды, смех, который звучал чуть дольше, чем нужно.

Алла всегда была шумной, непосредственной, и Матвей, кажется, ценил это. А я замыкалась в своих тревогах.

— Может, зайдём в кофейню? — предложил Матвей, но его взгляд скользнул в сторону Аллы, которая уже тянула его к новой витрине. — Эль? У меня Варюха такого возраста.

Я усмехнулась. У него три младшие сестры и два старших брата. Надо бы в себя прийти.

— Сама! — пригрозил Алле Матвей и обернулся ко мне.

— Элла, ты как? — его голос звучал мягко, но в нём слышалось беспокойство. — Задумалась о переезде? Тут без вопросов. Всё, я от тебя никуда не денусь. И ты не девайся.

Я не ответила, лишь кивнула, боясь, что голос выдаст то, о чём я думала. О глупостях всяких!

Он командировочный, предлагал ехать с ним в Москву, и предлагал замуж.

Последний год учёбы.

— Элла, — прервал он мои размышления, повернувшись. Его взгляд был прямым, серьёзным, лишённым обычной сдержанности. — В Москве мои корни. Дом. — Он сделал паузу, чтобы его слова имели вес. — Выходи за меня.

— Учёба.

— Решим. Сможешь заочно. Из Москвы. Университеты там. — Его взгляд стал еще тверже. — Сестру потом заберем.

— Её могут не отдать, — усмехнулась я.

— Всё решаемо.

Он говорил не о любви и не о страсти. Он строил план четкий и неприступный. Как стратегия захвата. Передислокация. В город, где его корни, где его работа и, похоже, моё будущее. Учёба — это выполнимо.

Я смотрела на него. На человека, который ворвался в мой ад с пистолетом и наручниками. Который вскрыл замок за три секунды. Который ловил меня на лестнице в истерике. Который теперь предлагал не кольцо, а твёрдую почву под ногами и план.

И вот я уже улыбнулась и собралась что-то сказать, как на меня упала Алла.

— Я нашла кафе! Всё, идём!

Она потащила меня и Мотю за собой. Я, достаточно грубо выдернула свою руку, не стоило показывать свою агрессию, но и пресечь попытки повиснуть на моём парне необходимо. И тут позвонили, я ответила на звонок.

— Элл, пошли в «Энергию»! Сашка диджеит!

— Данил. Я тебя блоконула. Но по голосу слышу — ты, — спокойно ответила я.

— Элла, не тупи, тут движуха! И что за тема всех блочить? Егора припечатали так, что он тебя никуда не сводит в ближайшие месяцы. Доигрался, игрок.