Мой выпендрёж, с секс-бомбой и великой соблазнительницей мужиков любых мастей, лопнул, как мыльный пузырь. Губы задрожали, искусственная улыбка исчезла. Снова покатились жгучие слёзы, тихие и горькие, растворяя остатки туши. Я стояла перед ним в полумраке чужой мужской обители, опустошённая.

А Матвей просто смотрел на меня, держа за запястье.

— Пусти, — прошептала я.

И он отпустил.

Я вроде бы чётким, гордым шагом пошла на выход, но меня чуть заносило. Открыла дверь, и замерла на лестничной клетке.

В тишине снизу долетал гулкий голос отца. Я, сквозь улетающий хмель, резко убрала звук на телефоне.

Медленно, задом, я зашла обратно в квартиру и закрылась на все замки.

Папа звонил, настойчиво так. Сиял мой телефон, и показалась его фотография, где он обнимал меня и мою сестрёнку Аллу.

— Что случилось? — поинтересовался Матвей.

— Мне надо в душ, — решила я и, пока он не сообразил можно ли мне это делать в его квартире или нет, нырнула в дверь санузла и закрылась на замок.

— Хорошо, — долетело из-за двери. — Сейчас полотенце дам.

Я уже раздевалась.

Полицейские папу нашли… А как? А он, наверное, дал телефон кому-то из соседей!

О, нет! Это была проверка?

У меня даже Егор из головы вылетел и надолго так. Дело в том, что квартира-то моя, но оформил папа её на себя, обещал переписать, когда получу диплом. То есть в следующем году. А теперь?!

— А-а-а-а!!!

— Элла?!

— К бабушке?! — ревела я и, спотыкаясь, залезла в ванну. — Господи, нет! Я не хочу!

— Эй, — он дёргал дверь.

— Иди нафиг! — закричала я на парня. — Я моюсь!

— Хорошо… Зря закрылась.

— Ещё чего?!

— Ну вот, а кто мне ширинку расстегнул?

— А-а-а-а! Отвали, Мотя! Я в горе!

— Заметно. Я рядом, Эль. Слышишь? Всё в поряде.

И мне вдруг стало спокойно… Ничего не сказал вот такого, психологически-заумного, а полегчало.

Сейчас, сейчас в себя приду, и не наделаю больше глупостей.

Да… Угу.

Холодные струи били в макушку, стекали по лицу, шее, плечам. Каждая капля казалась маленьким ледяным молоточком, выбивающим из головы остатки тумана и жгучего послевкусия дикой пьянки.

«Протрезветь, просто протрезветь» — стучало в висках в такт каплям, падающим в ванну.

Я некрепко стояла, опираясь ладонями о гладкую холодную плитку на стене, пытаясь удержать равновесие и хоть какую-то ясность.

Сейчас, приду в себя.

Включила ледяную воду, и офигела… Бодрило, отрезвило. Взгляд вроде прояснился.

Ванная была удручающе пуста. Никаких бутылочек, тюбиков, ароматных шариков, ничего, что говорило бы о жизни и присутствии человека. Только голый кафель, зеркало, которое в этот раз не запотеет от пара, и одинокая вешалка для полотенца, сиротливо торчащая из стены. Даже полотенца не было! Эта мысль пронзила меня слабой, но отчётливой волной стыда и неловкости.

И я так себя вела… Шлюха. Чуть не уподобилась Егору.

Чужое пространство. Чужой порядок. Чужое безразличие к гостье, явно заявившейся сюда в неподобающем виде. Не буду просить полотенце. Вон, висела белая рубашка на плечиках. Мне хватит.

Вода выключилась с глухим стоном смесителя. Внезапно наступила гулкая тишина, в которой было слышно, как капает из лейки душа. Я стояла, дрожа, мокрая, с острой ясностью осознавая свою наготу и полную беспомощность.

Взгляд упал на бесформенную тёмную кучку на полу. Моё платье — единственная ткань в этом безжизненном помещении, не считая его рубашки.

С отвращением, начала вытираться платьем. Грубые движения, неловкие, почти злые. Шероховатая ткань царапала кожу, оставляя ощущение нечистоты. Платье впитало воду с тела, стало тяжёлым, скомканным и ещё более жалким, как моё сердце.

Капли воды с волос падали на плечи. Немного пришла в себя. В голове все еще гудело, но мир перестал плыть и двоиться. Ясность была хрупкой, как тонкий лед, но она была. И в этой хрупкой родилось решение.

Вонючее платье — это прошлое. Я сорвала рубашку с плечиков и надела на себя.

Простая мужская рубашка из плотного хлопка с аккуратно подвернутыми рукавами. Белая, почти безупречно чистая, слегка влажная, видимо, сохла после стирки.

Эта рубашка… она была чистотой. Порядком. Той самой простой, базовой защитой, которой так не хватало в этот момент.

Застегнула пуговицы одну за другой, медленно, тщательно, словно облачаясь в доспехи. Рубашка была великовата, прикрывала попу. Ткань впитывала остатки влаги с кожи, дарила тепло и, главное — защищала. Физически и морально.

Я поймала своё отражение в овальном зеркале. Мокрые тёмные волосы липли ко лбу и щекам. Бледное лицо с тенями под глазами. И эта белая, чистая, чужая рубашка, свисающая с хрупких плеч, подчёркивала грудь и возбуждённые от холода соски.

Я существую… Я офигенно красива. Блин, так красива, что сама заворожённо замерла, глядя на себя. Телефон. Три пропущенных звонка от папы, двенадцать пропущенных... хрен занет от кого. Я сделала свои фото и выставила на страницу.

Ещё не вышла из интернета, а полились лайки. А потому что секс ходячий.

Только подумала, как тут же защемило узлом между ног. Да. Мои двадцать лет такие — всё время хочется.

Ясно, не протрезвела, пилотка требовала красивого окончания весёлой вечеринки. Тем более ничего не исправить, папа наверняка закрыл квартиру, Егор наверняка трахает Дашу. Чего терять-то?!

Я сделала глубокий вдох.

Проблемы потом. Сейчас я выхожу.

****

Сумерки в студии были густыми и бархатистыми, и мерцал холодным оттенком экран ноутбука. Матвей склонился над клавиатурой, его профиль резко выделялся в синеватом свете. Тишина была не пустой, а напряжённой.

Я стояла на пороге ванной босиком, кожу покалывало от разницы температур. Влажные волосы холодными прядями прилипли к шее и вискам, подол белой рубашки — моей единственной одежды мягко касался бёдер. Я чувствовала текстуру хлопка на каждом сантиметре кожи, запах свежести и чего-то неуловимо его.

Сделала шаг. Матвей не сразу оторвался от экрана. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

Его глаза, привыкшие к полумраку и яркому свету монитора, широко раскрылись. На его лице застыло изумление, граничащее с шоком. Всего пару часов назад он видел меня разбитой, почти невменяемой. А сейчас… Сейчас я в его рубашке, которая висела на мне, как на вешалке, обнажая ключицу и подчёркивая хрупкость плеч.

Я не буду вешаться в этот раз. Хмель не такой сильный. Между прочим, я сейчас беззащитная и невероятно соблазнительная. Если откажется, то всё с ним понятно, и надо забыть.

— Элла, — голос Матвея был хриплым от неожиданности, почти шёпотом, который разорвал напряжённую тишину.

Он резко встал, стул со скрипом отодвинулся. Ноутбук захлопнулся и погас, погрузив комнату почти в полную темноту. Теперь остались только силуэты, дыхание и невысказанное напряжение, витающее в воздухе густым, сладким и опасным нектаром.

Мой сосед стоял, ошеломлённый, напряжённый. А я не смотрела ему в глаза. Мой взгляд скользил по его сжатым кулакам, по линии челюсти.

Недолго ему сопротивляться, я же чувствовала растерянность и борьбу с инстинктами. И знала я этот взгляд мужчины, застигнутого врасплох желанием.

Знакомый огонь.

Я подошла ближе, но остановилась в двух шагах. Теперь моя игра была такой. Дразнила.

И Матвей не отступил. Смотрел на меня, на мои мокрые волосы, на вырез, в котором виднелась грудь, на белую рубашку, а она местами намокла и подчёркивала соски.

Голод в мужских глазах становился всё более неприкрытым.

Сильная рука парня непроизвольно потянулась не то, чтобы ко мне, а скорее в мою сторону. Жест странный, будто прерванный внутренней борьбой.

Ну-ну-у-у?!

Сопротивление трещало по швам, когда я провела пальцами по своей шее и ниже.

Блин, какой нерешительный. Не любила таких парней. Неужели всё самой нужно будет делать? Игроман, наверняка. Они вот такие — асексуальные. Скучные. Но у меня свой голод, я и на такое согласна, к тому же сложен он офигенно для игромана.