— У вас очень шумно, — продолжил он низким и ровным голосом. — Может, сделаем потише? Полицию уже вызвали наверное. И поздно, нельзя так.

Я кивнула. Не потому, что поняла, о чём он, а потому, что этот кивок был самым простым способом отвязаться. Губы попытались сложиться во что-то похожее на улыбку, я старалась что-то сказать, но получился лишь беззвучный шёпот.

Волна горячей тошноты и невыносимой душевной боли накатила с новой силой. Горло сжалось. Слёзы, которые я так яростно сдерживала перед друзьями, вырвались наружу. Не рыдания, а тихие прерывистые всхлипы сотрясали плечи. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки на коже и смешиваясь с тушью. Подцепляла пальцами и смотрела на эту смесь. Я опустила голову, уткнувшись лицом в локоть, стараясь делать это как можно тише.

Друзья не должны видеть. Никто не должен видеть этот позорный детский плач из-за него. Из-за предателя! Из-за сорвавшегося новоселья.

Я сидела на грязном полу в полумраке чужой лестничной клетки, маленькая, дрожащая, с мокрым лицом и разбитым сердцем.

— Эй! Обидели? — Голос Матвея прозвучал неожиданно близко, спокойно, но без панической жалости.

Слёзы текли сквозь пальцы и капали на пыльную плитку под ногами. А Матвей присел на корточки поодаль, не вторгаясь в моё личное пространство, остался рядом.

— Кто тебя так? — вопрос был прямым, по-мужски.

Так странно: не что вообще случилось, а конкретно так — кто причинил боль.

Неожиданно…

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Тяжесть из-за предательства, стыда и горя не исчезала, а в горле стояла комом.

В этот момент снизу донёсся рёв. Не просто стук, а лязг, грохот, крики. Резкие, официальные голоса перекрыли музыку и шум друзей:

— Полиция! Всем оставаться на местах! Готовим паспорта!

Кто из моих друзей с паспортом на вечеринку пришёл?

Бли-и-ин, папа меня убьёт!

Испуганный визг Кати, пьяный протест кого-то из парней, глухой стук опрокинутой бутылки. Беспредел, достигший апогея, заставил меня вскочить на ноги.

Матвей действовал молниеносно. Его рука сильная, с чёткими венами на предплечье, мягко обхватила моё запястье. Он тоже встал, не дав мне: во-первых, упасть, во — вторых — упасть с лестницы этажом ниже к своей квартире.

Не схватил, а увёл немного в сторону.

— Пошли сюда.

Его голос звучал, как приказ, не терпящий возражений. Он потянул меня не вниз, в разверзшийся ад моей собственной квартиры, а вверх, на следующий пролёт, в густую тень под потолком. На последнем этаже свет не был включён, только узкие полоски с трёх сторон обозначали приоткрытую дверь в квартиру, что располагалась ровно над моей.

Я, ошеломлённая слезами, шумом и этим внезапным прикосновением, позволила увести себя. Ноги двигались автоматически.

Не сразу Матвей затащил меня к себе в обитель, нагнулся над перилами, глядя вниз.

Снизу доносился какофонический ор. Чей-то пьяный голос, визгливый от страха:

— Да, хозяйка Элла! Она куда-то вышла!

Грубый, циничный смех полицейского:

— Верю! Новоселье празднуют, хозяйка «вышла». Отлично устроились!

Я всхлипнула, но теперь это был звук не только горя, но от дикого нелепого недоразумения. Мой дом. Мой праздник. А там врываются, ищут хозяев, а я...

А я стою тут. В темноте, с размазанной тушью и новым соседом, который только что видел мои позорные рыдания. Горькая, пьяная ирония.

Отлично погуляли. Кажется, моих гостей грузили.

Подняла голову. Взгляд встретился с глазами Матвея. Он смотрел на меня всё это время. Интересно, что не с жалостью, а с каким-то... пристальным, тяжёлым пониманием. Взгляд его был ясен, несмотря на обстоятельства. Он видел мою боль, унижение, беспомощность? Видел! И не осуждал. Была какая-то молчаливая солидарность человека, который знает, что такое хаос.

И глаза его, похоже, светлые, и лицо такое же.

Искра. Горячая, колкая, опасная. Она пробежала не по воздуху, а где-то глубоко внутри меня, растопив ледяной ком горя и стыда. Это был не трепет первой встречи, а взрыв ярости, отчаяния и внезапного, дикого вызова. Горе измены превратилось в жажду мести. Немедленной и грязной! Такой же предательской. Жажда затмила все остальные чувства

Этот Матвей всё ещё сжимал мою руку. Кожа на его ладони была шершавой, тёплой и живой.

Я не сводила глаз с соседа. Улыбнулась, точнее оскалилась.

Ну, что, Егорушка, изменил мне? А как ты себя почувствуешь в моей шкуре?

Моя свободная рука поднялась и намеренно, вызывающе легла Матвею на грудь, ощущая под тканью футболки твёрдые мышцы и биение сердца.

— Нет, не отпущу, — сразу, бескомпромиссно предупредил он. — Тебя повяжут вместе со всеми. Отсидишься, и пойдёшь.

Его слова повисли в пыльном воздухе лестничной клетки, смешиваясь с криками полицейских внизу, грохотом опрокидываемой мебели, воплями и матами.

— Может, сейчас хозяев найдут, — закончил Матвей.

С трудом оторвав от меня взгляд, посмотрел ещё раз вниз. Кто-то поднимался, и не церемонясь, незнакомый сосед затащил меня к себе в квартиру.

А я смеялась, жмурясь от яркого света. Тут же припала спиной к стене у входной двери.

— Что смешного? Нестрашно так — в чужой квартире с незнакомым парнем?

Он считал себя парнем. Наверное, так и было, но старше меня однозначно… Лет на пять.

Я заливалась чуть истеричным, откровенно пьяным смехом:

— Я и есть Элла! Я — хозяйка квартиры внизу!

Квартира Матвея оказалась зеркальным отражением моей собственной, такая же бетонная коробка, но с намёком на обжитость. Одна комната-студия, разделённая лишь воображаемыми зонами. Всё дышало временным мужским пристанищем. Ни картин, ни постеров. Только следы штукатурки и розетки. Минимум мебели. Диван разложен с серым постельным бельём, рядом складной стол с ноутбуком, пластиковый стул. Ни тумбочки, ни ковра.

— Порядок солдата, — посмеялась я, глядя на полку, где лежала аккуратная стопка футболок и джинсов, у порога пара кроссовок. Ни пылинки.

Запах: не духов и не еды, а холода бетона, металла и лёгкого шлейфа мужского пота, но не грязного, а рабочего, как от только что снятой футболки после тренировки. И зажигательный парфюм… Коктейль ничего себе, пьянил не хуже того пойла, что я налакалась.

— Нравится? — посмеялся Матвей. Он скинул кроссы и прошёл, чтобы выключить ноутбук.

Я ворвалась в эту стерильную атмосферу, как ураган в пустыню. Алкоголь, боль и ярость бурлили во мне, вырываясь наружу показной, неестественной развязностью.

Не стала ждать приглашения, прошла в центр комнаты, прямо к парню впритык. Мои пальцы дрожащие, но с преувеличенной небрежностью потянули молнию на джинсах. Резкий звук раскрывающейся ширинки.

— Для этого пригласил меня? — спросила я хриплым голосом с опасной игривостью, которая не скрывала внутренней дрожи.

Матвей ухнул, попятился назад, а на губах улыбка.

Это был не соблазн, это был акт самосожжения, вызов Егору, вселенной, самой себе. Я лихорадочно-горячим стоном отзывалась на скрученные резко запястья.

Матвей не отступил, но и не двинулся навстречу. Его хватка была крепкой, как сталь, но не грубой. Спокойной. Он не позволял мне приблизиться, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его глаза, тёмно-серые и невероятно трезвые в этот момент, изучали моё лицо. И мне стало стыдно. Наверняка размазанная тушь, дрожащие губы, безумие в пьяных глазах.

— Стоп, Элла, — его голос был низким и тихим, но он перекрыл все звуки мира, даже гул полицейского хаоса этажом ниже. В нем не было ни гнева, ни желания, ни даже осуждения. Была ясность. — Ты пьяна. Ты в шоке. Ты пытаешься сжечь себя.

— Что?! — рассмеялась я.

— Это заметно.

Он не отпустил запястье, но его палец коснулся моего подбородка, заставив поднять взгляд и посмотреть прямо на него. Это произвело на меня взрывное действие, я даже, кажется протрезвела.

И тут внизу, то есть в моей квартире, воцарилась тишина. Всех выгребли на улицу. И нужно было бы спуститься, показаться, но я замерла, глядя на своего соседа.