Максим разжал руку. Кирилл рухнул на пол, потирая шею.

— Сиди здесь, — приказал Максим. — Не двигайся. Если ты встанешь, я тебя убью.

Кирилл хотел что-то сказать, но взглянул на отца и закрыл рот. Допившийся, обдолбанный, жалкий — он всё ещё помнил, на что способен его отец. Видел однажды. В двенадцать лет. И больше никогда об этом не спрашивал.

Максим пошёл по коридору. Двери. Гостиная. Кухня. Ванная — в конце, приоткрытая дверь, щеколда снаружи.

Он постучал. Тихо. Только не напугать.

— Саша, это я. Открой.

Шорох. Всхлип. Лязг щеколды.

Дверь открылась.

И он увидел её.

Она стояла на пороге — маленькая, худая, бледная как полотно. Волосы растрёпаны, под глазом начинал расплываться синяк, губа разбита, из уголка рта запёкшаяся кровь. Глаза — огромные, серые, полные слёз — смотрели на него с таким отчаянием, что у Максима перехватило горло.

Она была в его футболке. Нет — в своей, но чужой. Растянутой, мятой, с оторванной пуговицей.

Он шагнул вперёд и протянул руку. Не схватил. Просто протянул, раскрытой ладонью вверх — жест, который она могла принять или отвергнуть.

— Идём, — сказал он.

Она посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом — в коридор, откуда доносилось пьяное бормотание Кирилла.

— Он… — начала она.

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся, — повторил Максим те слова, которые уже говорил в трубку. — Я обещаю.

Она смотрела на него долго. Потом её губы дрогнули — и она шагнула вперёд, упала в его объятия, как подрубленная. Вцепилась в его рубашку, уткнулась лицом в грудь и разрыдалась — громко, страшно, взахлёб.

Максим обнял её. Одной рукой — за талию. Второй — за затылок, прижимая к себе, закрывая от всего мира. Дрожащую, маленькую, такую хрупкую, что боялся сломать.

— Всё, — сказал он ей в макушку. — Тихо. Всё кончилось. Я здесь. Я тебя не отдам.

Она плакала, а он держал её, и в голове у него была только одна мысль:

«Он заплатит. Кирилл заплатит за это. Но сейчас — только она. Сейчас я спасу её. А потом — я никогда её не отпущу».

Он вёл её через коридор, не отпуская руки.

Кирилл сидел на полу, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Он уже отключился — алкоголь и наркотики сделали своё дело. Саша бросила на него быстрый взгляд и тут же отвернулась. Горло сжалось от отвращения.

Максим не смотрел на сына. Он смотрел только на неё.

— Твои вещи?

— Там, в гостиной, — прошептала она.

Он зашёл в гостиную, собрал её куртку, сумку, кеды — молча, быстро, не спрашивая. Накинул куртку ей на плечи. Бережно, как ребёнку.

— Идём.

В лифте они стояли молча. Она смотрела на его руку — большую, жилистую, с тёмными волосками, которая сжимала её ладонь, — и чувствовала, как страх постепенно отпускает. Не уходит, нет. Но отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому, надёжному, как его рука.

На парковке он открыл дверцу машины, помог ей сесть, пристегнул ремень. Зачем-то поправил прядь волос, упавшую на лицо, — большими, грубыми пальцами, невероятно осторожно.

— Куда? — спросил он, садясь за руль.

— В общагу, — ответила она.

— Нет.

Она повернула голову. Его профиль — жёсткий, сосредоточенный — освещался огнями ночного города.

— Что значит «нет»?

— Кирилл знает, где твоя общага. Он не успокоится. Он будет звонить, писать, караулить под дверью. Пьяный или обдолбанный — неважно. Он опасен. Ты не вернёшься туда сегодня.

— Но… — начала она.

— Ты едешь ко мне, — перебил её Максим. Не спросил. Сказал. — Переночуешь. Завтра решим, что делать дальше. Сейчас ты в таком состоянии, что не можешь принимать решений. Я их приму за тебя.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что он не имеет права, что она не вещь, что она сама разберётся. Но слова застряли в горле — потому что он был прав. Она не могла вернуться в общагу. Она не могла оставаться одна. Она не могла — ничего.

И только сейчас, в тепле машины, в его запахе — виски, табак, кожа, — она поняла, как сильно устала. Как долго держалась. И как приятно — впервые за долгое время — чувствовать, что кто-то сильнее держит её.

Она не ответила.

Максим завёл мотор, и они выехали в ночь.

Дом встретил их тишиной.

Максим ввёл Сашу через чёрный вход — так, чтобы никто из прислуги не видел. Не потому, что стыдился. Потому что не хотел, чтобы её разглядывали. Не сейчас, разбитую, заплаканную, в чужой куртке.

Он провёл её на второй этаж, в спальню для гостей — большую, с огромной кроватью, мягким светом и видом на ночную Москву.

— Здесь, — сказал он. — Ванная там. Полотенца в шкафу.

Саша кивнула. Стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела в окно — невидящим взглядом.

Максим хотел уйти. Хотел сказать «спокойной ночи» и уйти в свой кабинет, выпить виски, позвонить адвокатам, решить вопрос с Кириллом. Всё, что положено делать взрослому мужчине, который взял на себя ответственность.

Но вместо этого он шагнул к ней.

— Саша.

Она не обернулась.

— Посмотри на меня.

Она медленно повернулась. В её глазах всё ещё стояли слёзы — не пролитые, застывшие на ресницах. Синяк под глазом стал фиолетовым. Губа распухла, запеклась кровью. Он посмотрел на её руки — красные полосы на запястьях, там, где Кирилл сжимал.

— Он бил тебя? — спросил Максим. Голос звучал ровно. Только очень опытный слушатель различил бы в нём сталь.

— Он… — начала она и осеклась. — Неважно.

— Важно, — сказал он. — Мне важно.

Она подняла на него глаза. В них был страх. Но не перед Кириллом. Перед ним. Перед тем, как ответит.

— Он пытался меня изнасиловать, — сказала она тихо. — Я вырвалась.

Максим закрыл глаза. Только на секунду. Когда открыл — в них не было ничего, кроме холода.

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся. Слово.

Она смотрела на него, и вдруг всё её тело расслабилось — как будто внутри лопнула какая-то струна. Она сделала шаг вперёд — и уткнулась лбом в его грудь. Просто стояла, опираясь, закрыв глаза.

Он не шевелился. Боялся спугнуть.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Себя.

Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза — и сделала то, чего мужчина в сорок три года уже не ждал от женщины. Не от этой, не сейчас.

Она потянулась к нему и поцеловала.

Поцелуй был неловким — разбитая губа, чужой вкус крови, слёзы на щеках. Но он был настоящим. Отчаянным. Как крик, который застрял в груди и теперь вырывался через губы.

Максим замер. На секунду — всего на секунду — он позволил себе забыть, кто он, сколько ему лет, чей он отец, чья она девушка. А потом — мягко, но твёрдо — отстранил её.

— Не надо, — сказал он хрипло.

Она смотрела на него — растерянная, красная, с распухшим ртом.

— Ты не в себе, — сказал он. — Ты напугана. Ты не знаешь, что делаешь. Я не воспользуюсь этим. Потом, когда ты придёшь в себя — если захочешь, мы поговорим. А сейчас — спи.

Она открыла рот, хотела спорить — но вместо этого всхлипнула и кивнула.

Он развернулся и вышел.

В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле — так, как не колотилось уже много лет. Руки дрожали.

«Ты старый дурак, Максим», — подумал он. «Ты должен был отвести её в полицию. Ты должен был позвонить адвокату. Ты не должен был привозить её в свой дом, не должен был целовать в ответ, даже не должен был этого хотеть».

Но он хотел. Он хотел её с той самой ночи на набережной. И сейчас, когда она поцеловала его сама — добровольно, по своей воле — контроль, который он так долго удерживал, дал трещину.

Он зашёл в спальню и лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок и слушал тишину.

В соседней комнате, через стенку, лежала девушка, которую он не имел права желать. Которая была девушкой его сына. Которая только что сбежала от этого сына в его объятия.