Александра замерла на пороге кабинета, и её сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мелко и больно.

«Этого не может быть», — подумала она.

Но это было.

Кирилл тянул её за руку вперёд, говорил что-то ободряющее, улыбался своей ленивой улыбкой, но Саша не слышала ни слова. Она смотрела на этого мужчину у окна и чувствовала, как время рассыпается на осколки.

Южный город. Набережная. Морской бриз и его взгляд, который она чувствовала спиной, когда уходила, не оборачиваясь.

Год. За целый год она почти забыла о нём. Почти — потому что иногда, среди ночи, просыпалась с ощущением, что кто-то смотрит на неё. И понимала, что это память — о том, как незнакомый мужчина улыбнулся ей в темноте. Улыбнулся так, будто она не просто девушка на набережной, а — что-то другое. Важное.

Она тогда решила, что это был курортный флирт взрослого человека, который скучал и коротал вечер. Что он уже наутро забыл её лицо. Что она для него — одна из сотен, тысяч.

И вот он стоял в двух метрах от неё. В своём кабинете. В своём доме. В своей Москве.

И она была здесь — с его сыном.

— Пап, — голос Кирилла прозвучал как сквозь вату. — Это Александра. Я тебе говорил.

Мужчина у окна обернулся.

И Саша увидела его лицо. Крупное, жёсткое, с глубокими морщинами у рта и тяжелой челюстью, которую не скрыть ни аккуратной бородкой, ни дорогим костюмом. Волосы — русые, с серебром на висках, аккуратно зачёсанные назад. И глаза. Тёмно-серые, почти стальные, с прищуром, который она уже видела однажды — когда он смотрел на неё с набережной, и в том взгляде не было ничего, кроме голодного внимания.

Сейчас в его глазах было что-то ещё.

Узнавание.

Он узнал её. Она видела это по тому, как на секунду изменилось его лицо — окаменело, стало ещё неподвижнее, будто он силой заставил себя не реагировать. По тому, как дрогнули пальцы, сжимавшие край стола. По тому, как он медленно, слишком медленно выдохнул.

Но его голос, когда он заговорил, был спокоен. Слишком спокоен.

— Александра, — сказал он, и это не было вопросом. Он произнёс её имя так, будто пробовал его на вкус. — Кирилл говорил, что ты красивая. Он скромничал.

— Приятно познакомиться, Максим Витальевич, — Саша удивилась, как ровно прозвучал её голос. Внутри всё дрожало, но снаружи — ни звука.

Она шагнула вперёд и протянула руку.

Он взял её ладонь. Большая, горячая, грубая — пальцы сомкнулись вокруг её кисти и не отпускали дольше, чем требовал этикет. На секунду, на две, на три. Саша почувствовала, как его большой палец скользнул по её запястью — туда, где пульс бился часто и предательски громко.

Он услышал пульс. Она знала, что услышал.

— Мне казалось, — сказал он всё так же спокойно, — что у Кирилла другая девушка была. Брюнетка.

— Это было несерьёзно, пап, — отмахнулся Кирилл, не глядя на отца. Копался в телефоне. — Саша — серьёзно.

— Серьёзно, — повторил Максим Витальевич, не сводя с неё глаз. — Понимаю.

Он отпустил её руку.

Саша опустила взгляд и увидела на своём запястье красные следы — там, где его пальцы сжали чуть сильнее, чем нужно.

Она почему-то не захотела их тереть.

Кирилл увёл её на кухню — огромную, стерильно-белую, с островом посредине и холодильником, в котором поместилась бы её прошлая жизнь. Достал сок, открыл, налил в хрустальные стаканы, чокнулся.

— Видишь? Ничего страшного, — сказал он. — Папа вообще не вмешивается в мою жизнь. Ему главное, чтобы я не позорил фамилию. А ты не позоришь.

Она кивнула, хотя не слышала ни слова.

Перед глазами всё ещё стоял его взгляд. Тяжёлый, внимательный, раздевающий — нет, не раздевающий. Разбирающий на части. Как будто он уже решил, что она здесь не гостья. Что она — загадка, которую он разгадает прежде, чем она выйдет из этого дома.

— Саш? — Кирилл щёлкнул пальцами у её лица. — Ты где?

— Задумалась, — улыбнулась она. — Красиво у вас.

— У нас? У папаши, — поправил он. — Скоро и у нас будет. Он обещал мне квартиру в центре после диплома. Так что потерпи.

Саша посмотрела на Кирилла. Красивый, весёлый, пустой. Как воздушный шар, который лопнет от первого же шипа. И рядом с ним — отец. Гора. Каменная стена, за которой что-то прячется. Что-то опасное.

Она вдруг поняла, что хочет это «что-то» увидеть.

И испугалась собственного желания.

Он не курил два года.

После той ночи на набережной он купил дом в Анапе, нанял аналитиков, которые пытались опознать девушку по размытым записям с камер наружного наблюдения. Они прислали ему восемь кандидаток. Ни одна не подошла. Слишком худые, слишком толстые, неправильный разрез глаз, неправильный изгиб губ.

Поиски заглохли. Максим убедил себя, что это была минутная слабость — гормоны, бессонница, южное солнце. Что любая другая девушка в кедах и джинсах вызвала бы такую же реакцию. Что он перерос. Остыл. Забыл.

Он врал себе тристо семьдесят пять дней.

А сегодня она вошла в его кабинет. В платье цвета топлёного молока. С этими серыми глазами, которые смотрели на него с вызовом и страхом одновременно. С этой прямой спиной и дрожащими пальцами, которые она прятала в карманах.

И он забыл, как дышать.

У него было пять секунд, чтобы взять себя в руки. Пять секунд, пока она стояла на пороге, а Кирилл что-то лепетал про неё, про будущее, про серьёзные отношения. Пять секунд, чтобы спрятать всё, что вспыхнуло внутри.

Умение скрывать эмоции он освоил в двадцать пять, когда хоронил первого конкурента. В тридцать — когда разводился с женщиной, которая пыталась убить его во сне. В сорок — когда подписал контракт, стоивший жизни трём людям.

Он умел не показывать.

Но когда она протянула ему руку и он взял её за запястье — почувствовал, как бьётся её пульс, горячий и быстрый, как у испуганной птицы, — он понял, что пять секунд не хватило.

Он хотел её.

Не так, как хотят женщину. Не так, как хотят тело, красивую обёртку, доступ, постель, развод. А так, как хотят вернуться в прошлое, переписать ошибки и выиграть то, что не досталось.

Он хотел обладать ею. Сделать своей. Спрятать там, где никто не увидит. И одновременно — показать всему миру, что она — его.

Но она была девушкой его сына.

Сына, которого он вырастил в достатке, дал всё, прощал наркотики, ночные гонки, мелкие кражи из семейного бюджета. Кирилл был слабый, пустой, никчёмный — но он был его кровь. И эта кровь только что привела в дом то, что Максим искал целый год.

Он отвернулся к окну, когда разговор кончился. Сказал:

— Кирилл, скажи прислуге накрыть ужин. Я переоденусь и спущусь.

Сын кивнул и увёл её — эту девочку с волосами цвета пшеницы и губами, которые она нервно кусала, как тогда, на набережной.

Максим остался один.

Он подошёл к бару, достал виски, налил в стакан. Выдохнул. Потом достал телефон и написал человеку, с которым не общался полгода — своему бывшему аналитику, который сейчас работал в другом месте.

«Помнишь, год назад я дал тебе задание найти девушку на набережной? Задание закрыто. Она сама пришла».

Ответ пришёл через минуту:

«Поздравляю, шеф. И что теперь?»

Максим посмотрел на дверь, за которой скрылась Саша. Услышал её смех — негромкий, неловкий, такой же, как тогда, когда официант сказал ей что-то смешное.

Он отпил виски и написал одно слово:

«Ничего».

Потому что он понял: схема. Контроль. Власть.

Всё это с ней не сработает.

Он должен придумать что-то другое.

А пока — просто выжить этот ужин. И не убить сына взглядом, когда тот возьмёт её за руку.

Они сели за стол в восемь вечера.

Огромная гостиная, хрустальная люстра, свечи, серебро, салфетки из ткани, которые стирают только в химчистке. Саша чувствовала себя фальшивкой — будто надела чужое лицо и боится, что маска сползёт.

Кирилл сидел рядом, но был в телефоне. Бывшая жена Максима — Светлана, высокая, сухая, с идеальной стрижкой и запахом Chanel № 5, который колол глаза, — сидела напротив и буравила Сашу взглядом.