Он хотел обладать ею. Сделать своей. Спрятать там, где никто не увидит. И одновременно — показать всему миру, что она — его.

Но она была девушкой его сына.

Сына, которого он вырастил в достатке, дал всё, прощал наркотики, ночные гонки, мелкие кражи из семейного бюджета. Кирилл был слабый, пустой, никчёмный — но он был его кровь. И эта кровь только что привела в дом то, что Максим искал целый год.

Он отвернулся к окну, когда разговор кончился. Сказал:

— Кирилл, скажи прислуге накрыть ужин. Я переоденусь и спущусь.

Сын кивнул и увёл её — эту девочку с волосами цвета пшеницы и губами, которые она нервно кусала, как тогда, на набережной.

Максим остался один.

Он подошёл к бару, достал виски, налил в стакан. Выдохнул. Потом достал телефон и написал человеку, с которым не общался полгода — своему бывшему аналитику, который сейчас работал в другом месте.

«Помнишь, год назад я дал тебе задание найти девушку на набережной? Задание закрыто. Она сама пришла».

Ответ пришёл через минуту:

«Поздравляю, шеф. И что теперь?»

Максим посмотрел на дверь, за которой скрылась Саша. Услышал её смех — негромкий, неловкий, такой же, как тогда, когда официант сказал ей что-то смешное.

Он отпил виски и написал одно слово:

«Ничего».

Потому что он понял: схема. Контроль. Власть.

Всё это с ней не сработает.

Он должен придумать что-то другое.

А пока — просто выжить этот ужин. И не убить сына взглядом, когда тот возьмёт её за руку.

Они сели за стол в восемь вечера.

Огромная гостиная, хрустальная люстра, свечи, серебро, салфетки из ткани, которые стирают только в химчистке. Саша чувствовала себя фальшивкой — будто надела чужое лицо и боится, что маска сползёт.

Кирилл сидел рядом, но был в телефоне. Бывшая жена Максима — Светлана, высокая, сухая, с идеальной стрижкой и запахом Chanel № 5, который колол глаза, — сидела напротив и буравила Сашу взглядом.

— Вы учитесь? — спросила Светлана так, будто спрашивала «вы торгуете на рынке?».

— На втором курсе. Журналистика, — ответила Саша.

— Журналистика, — повторила Светлана, и это прозвучало как диагноз. — А родители кто?

— Мама — медсестра. Отчим — водитель.

— А отец?

— Отца нет.

Светлана улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.

— То есть вы — из простых.

— Я из честных, — поправила Саша и сама удивилась своей смелости.

За столом повисла тишина. Кирилл, наконец, поднял взгляд от телефона — удивлённо, как будто услышал, что его комнатный цветок заговорил. Светлана приоткрыла рот, готовя новый укол.

Но Максим Витальевич опередил её.

— Света, оставь девочку, — сказал он ледяным тоном. — Она гостья. Веди себя прилично.

Светлана посмотрела на него так, будто её ударили. Но замолчала.

Саша рискнула поднять глаза на Максима. Он сидел во главе стола, огромный, чёрный костюм, белая рубашка без галстука — две пуговицы расстёгнуты, видна мощная шея, ключицы, краешек татуировки — что-то тёмное и непонятное, уходящее под ткань.

Он не смотрел на жену. Он смотрел на Сашу.

И в этом взгляде не было тепла. Не было одобрения. Не было отцовской снисходительности к подруге сына.

Там было что-то другое.

То самое, что она запомнила на набережной. Только теперь — сильнее. Глубже. Опаснее.

Саша опустила глаза в тарелку и поняла, что её руки дрожат.

И она не знала — от страха или от того, что внутри разгорался ответный огонь. Запретный. Глупый. Невозможный.

Но он горел.

И она не могла его потушить.

После того ужина прошла неделя.

Саша вернулась в общежитие и попыталась забыть. Забыть, как пахнет кабинет — вишнёвым деревом и табаком. Забыть, как его пальцы сжали её запястье — крепче, чем следовало. Забыть, как он смотрел на неё через стол, мимо свечей и хрусталя, будто остальные люди были мебелью.

Не получилось.

Она сидела на подоконнике в своей комнате на девятом этаже, сжимала кружку с остывшим чаем и смотрела на московские огни. Другие девушки болтали, смеялись, красили ногти, обсуждали парней. А Саша думала о мужчине, который был старше её отца.

«Ты сошла с ума», — сказала она себе в зеркало перед сном. «Отец твоего парня. Просто отец твоего парня. Он даже не посмотрел бы на тебя дважды, если бы ты не была с Кириллом».

Но она не верила своим словам.

Потому что он смотрел.

Смотрел так, как не должен смотреть мужчина на девушку сына. Смотрел так, как не смотрел на неё никто и никогда — ни в школе, ни в университете, ни на той дурацкой набережной, где всё началось.

И она боялась, что если увидит его снова — не сможет спрятать собственный взгляд.

Во вторник Кирилл позвонил:

— Папа зовёт на ужин. Говорит, хочет узнать тебя получше.

— Зачем? — спросила Саша и тут же пожалела, что голос дрогнул.

— Ну, ты же моя девушка, — лениво протянул он. — Он хочет убедиться, что ты не охотница за приданым. Мама его накрутила, ты же видела, какая она стерва.

— Я не охотница.

— Я знаю. Поэтому и зову. Приедешь?

Она должна была отказаться. Должна была сказать, что у неё пара, что она болеет, что у неё нет денег на такси. Но вместо этого услышала собственный голос:

— Хорошо. Во сколько?

В пятницу она стояла у ворот его дома.

Снова платье — другое, чёрное, купленное на распродаже за тысячу рублей. Туфли, от которых болели ноги уже через десять минут. Волосы распущены — она знала, что ей так лучше. Чуть макияжа, только подчеркнуть глаза.

Она хотела выглядеть взрослой. Достойной. Хотела, чтобы он посмотрел на неё и подумал: «Эта — не из простых. Эта — особенная».

И ненавидела себя за это желание.

Внутри было шумно. Не от гостей — Максим Витальевич не любил шумных компаний, как поняла Саша. Шумно было у неё в голове.

Они сидели в малой гостиной — она, Кирилл и Максим. Светланы не было. Уехала к подруге, сказал Кирилл, и Саша вдруг почувствовала облегчение — и тут же испугалась этого облегчения.

Максим был в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами. Саша заметила, какие у него руки. Большие, жилистые, с тёмными волосками на предплечьях. Не руки офисного работника — руки человека, который может строить и крушить. На левой — часы с чёрным циферблатом, тяжёлые, как гирька.

Кирилл болтал про университет, про друзей, про новую машину, которую хотел бы получить на день рождения. Максим слушал вполуха, кивал, иногда бросал короткие реплики. А сам смотрел на Сашу.

Она старалась не поднимать глаз. Смотрела в тарелку, на свои пальцы, в окно. Но каждые несколько секунд взгляд предательски скользил в его сторону — и встречался с его взглядом.

Он не отводил глаз первым.

Ни разу.

— Саша, — сказал он после того, как Кирилл ушёл в туалет. — Ты не пьёшь вино.

— Мне нельзя, — ответила она. — Я за рулём.

— У тебя нет машины.

— Я — руль своей жизни, — сказала она глупость и тут же покраснела.

Он усмехнулся. Впервые за весь вечер — настоящая усмешка, без ледяного спокойствия. И она поняла, что его лицо, когда он смеётся, становится почти молодым.

— Забавная, — сказал он. — Дерзкая. Кириллу такие не нужны. Он любит мягких.

— Спасибо за комплимент, — ответила Саша, сжимая бокал с водой.

— Это не комплимент. Это наблюдение.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Сколько тебе было в Анапе?

У неё перехватило дыхание.

— Откуда вы…

— Ты знаешь, откуда. Я тебя там узнал в первую же секунду. Как только ты перешагнула порог моего кабинета. Не делай вид, что не заметила.

Саша молчала. Пальцы вцепились в платье.

— Восемнадцать, — наконец сказала она шёпотом. — Два месяца только исполнилось.

Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них не было гнева. Не было осуждения. Была только правда, которую он, кажется, пытался спрятать глубоко, но не мог.