Она сказала.

Сказала, потому что испугалась. Потому что поняла — этот человек её не слышит. Он не видит её слёз. Не понимает слова «нет». Он видит только игрушку, которая вздумала от него убегать.

И тогда он разозлился.

«Ты моя, сука! Трахаться с тобой хочу, поняла? Не хочешь? А кто тебя спрашивает?»

Она вырвалась. Ударила его локтем. Он зарычал — и тут же отпустил, на секунду, чтобы через секунду схватить снова. Но секунды хватило. Она выскочила в коридор. Увидела дверь в ванную. Захлопнула. Заперлась.

И теперь сидела здесь, в этой холодной белой комнате, пахнущей лавандой и чужим шампунем, и смотрела на свои руки. Они тряслись. Вся она тряслась. Зубы выбивали дробь.

Телефон.

Он выпал где-то по дороге. Она шарила по карманам джинсов — пусто. Осмотрела пол — в белой пене у порога, на кафеле, лежал её старенький айфон, треснутый экран смотрел в потолок.

Она подхватила его дрожащими пальцами. Разблокировала (с третьего раза — пальцы не слушались). И поняла, что не знает, кому звонить.

Мама? Мама в двух тысячах километров, без денег на билет, с отчимом, который скажет: «Сама виновата, нечего было с богатенькими водиться».

Полиция? Она представила лица участковых, их снисходительные взгляды, их обязательное: «А что вы делали в его квартире в час ночи, девушка?» И её ответ — тихий, поломанный — который они всё равно не услышат.

Друзья? У неё не было друзей. Ни настоящих. Только Лера, с которой они вместе учились и иногда пили кофе в столовой. Но Лера не приедет в час ночи. Лера спит.

Остался только один номер.

Она не должна была его сохранять. Он сам написал ей тогда, после ужина — с незнакомого номера, просто сухое: «Это Максим Витальевич. На случай, если Кирилл будет вести себя неподобающе».

Она тогда подумала: какая забота. Какой предусмотрительный отец.

Теперь она поняла: он знал. Знал, на что способен его сын. Знал и оставил ей чёрный ход.

Она нажала на имя. Приложила телефон к уху.

Один гудок. Два.

— Я слушаю.

Его голос — низкий, спокойный — ударил по нервам, как пощёчина. Не потому что был грубым. А потому что в нём не было ни капли удивления. Как будто он всю жизнь ждал этого звонка.

Она открыла рот, но из горла вырвался только всхлип. Противный, мокрый, детский.

— Максим Витальевич… заберите меня… пожалуйста…

Стыд обжёг щёки. «Заберите меня» — как ребёнок. Как девчонка, которая потерялась в торговом центре. Но она не могла сказать ничего умнее — мозг отключился, осталось только тело, которое дрожало, и голос, который умолял.

Он не стал задавать вопросов.

— Не вешай трубку, — сказал он, и в этом приказе не было жестокости. Только железная, непоколебимая уверенность. — Дыши. Я слышу, как ты дышишь. Так и сиди. Я уже еду.

Она всхлипнула, прошептала адрес и услышала, как заурчал мотор на том конце. Сразу. Он уже бежал к машине, когда говорил с ней.

Она прижала телефон к уху и закрыла глаза.

Из коридора доносились тяжёлые шаги. Кирилл не ломился в дверь. Он ходил. Кружил. Иногда останавливался под дверью, и тогда она слышала его дыхание — хриплое, злое, сбитое.

— Саша, — позвал он. Голос — вкрадчивый, масляный. — Выходи. Я не злой. Я просто хочу поговорить.

Она молчала.

— Саш, ну дурочка, зачем ты закрылась? Я люблю тебя. Я просто перепил немного, бывает. Выходи, обнимемся и забудем.

Она прикусила здоровую губу, чтобы не закричать.

— Ну и сиди там, сука, — голос переменился мгновенно — стал глухим, звериным. — Никуда ты не денешься. Я подожду.

Шаги удалились. Где-то звякнуло стекло. Потом — тишина.

Саша смотрела на экран телефона. Звонок не прерывался. Она видела секунды — 02:47, 02:48, 02:49. И вдруг поняла: он всё ещё слушает. Он слышал, как Кирилл назвал её сукой.

— Я здесь, — сказал Максим в трубку. Голос изменился. Стал ниже. Твёрже. Почти смертельным. — Ещё десять минут. Ты слышишь меня? Десять минут, Саша. Держись.

— Он… он пьёт, — прошептала она. — И что-то принял. Я не знаю… он злой…

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся, — ответил Максим. Это не было обещанием. Это было объявлением факта. — Дверь заперла?

— Да.

— Не открывай никому, кроме меня. Даже если Кирилл скажет, что это полиция. Даже если кто-то назовётся другом. Только мне. Слышишь?

— Слышу.

— Умница.

И она вдруг почувствовала — сквозь страх, сквозь холод, сквозь гул в ушах — что-то тёплое. Потому что он назвал её «умница». Не деточка, не девочка, не милая. Умница. Как равную.

Москва в час ночи — город, который принадлежит только тем, у кого есть власть и безнаказанность.

Максим никогда не злоупотреблял скоростью. Зачем? Его и так везде ждали. Но сейчас он выжимал из «Мерседеса» всё, на что тот был способен. Красный свет? Плевать. Камеры? Адвокаты разберутся.

Одна рука на руле, вторая — с телефоном. Связь не прерывалась ни на секунду. Он слышал её дыхание — прерывистое, частое, иногда всхлипы. И с каждым всхлипом внутри него закипала новая волна ярости.

Кирилл.

Сын.

Его собственная кровь, которую он растил один после того, как Светлана ушла, потому что «с тобой невозможно жить, Максим». Которому он дал всё — деньги, связи, лучшие школы, лучшие машины. Которого он прикрывал, когда тот в шестнадцать попал в полицию с кокаином. Которого он вытащил из клиники после первой передозировки.

И этот мальчик, которого он спасал от самого себя, — поднял руку на девушку. На неё. На Сашу.

«Трахаться с тобой хочу», — услышал он те слова, которые кричал Кирилл. Саша не знала, что он услышал. Но микрофон передал всё — и рычание, и глухой удар (и Сашин сдавленный крик). Максим чуть не раздавил телефон в пальцах.

Десять минут. Ему нужно было десять минут, чтобы доехать.

Никогда в жизни эти минуты не тянулись так долго.

Он влетел во двор высотки, бросил машину на газоне, даже не заглушив двигатель. В подъезд ворвался бегом — охранник у стойки вскочил, открыл рот, но Максим бросил на него такой взгляд, что тот сел обратно, даже не поздоровавшись.

Лифт. Долбаный лифт, который ехал, как черепаха. Он сжал кулаки, смотрел на номер этажа, который медленно, мучительно переползал с 5 на 6, с 6 на 7.

«Пожалуйста, — подумал он. — Пожалуйста, пусть она будет в порядке. Пусть я не опоздал».

Он не молился с двадцати лет.

Коридор. Длинный, с мягкой дорогой ковровой дорожкой, приглушённым светом и запахом дорогого освежителя. Максим нашёл нужную дверь — угловая, с медной табличкой. Не позвонил. Ударил кулаком так, что дверь задрожала.

— Открывай, Кирилл.

Тишина. Потом шаги. Пьяные, тяжёлые, сбитые.

Дверь распахнулась.

Кирилл стоял на пороге — растрёпанный, красные глаза, бессмысленная улыбка. Футболка в пятнах, джинсы расстёгнуты. От него разило виски и ещё чем-то химическим, резким.

— Пап? — удивился он. — А ты как…

Максим не дал ему договорить.

Он вошёл внутрь, схватил сына за грудки, приподнял — в полный рост, почти оторвав от пола — и швырнул в стену. Кирилл ударился затылком, охнул, сполз вниз. Мутные глаза пытались сфокусироваться.

— Ты охренел, пап? — пробормотал он.

— Где она? — голос Максима звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

— Где кто?

Максим наступил ему на ногу — тяжело, грубо, не отводя взгляда.

— Не играй со мной, щенок. Где Александра?

Кирилл зашипел от боли, попытался вывернуться, но хватка отца была мёртвой.

— В ванной, — выдавил он. — Заперлась. Психованная. Я её пальцем не трогал, пап, честно…

Максим увидел кровь на кулаке Кирилла. Свою? Чужую? Он наклонился, заглянул сыну в глаза — и понял, что тот в отключке. Не алкоголь, не наркотики — тупая, животная пустота. В таких глазах не живёт человеческое.

— Ты тронул её, — сказал Максим. Не вопрос. Факт.

— Да что ты привязался? Телка как телка.