— Не дай Бог узнаю, что кто-то нахаживает сюда. Обеим вам башку снесу, понятно?

— Понятно.

— Вали переодеваться, — он толкнул, я ударилась о дверную ручку. И как следствие, новый синяк… Да ещё и прямо сбоку. Возле рёбер.

Понимаю, что Тимур ничего из этого не знает… И вряд ли хотел навредить, но, к сожалению, совпало.

— Когда у вас похороны?

— Завтра…

— Понятно… Крепись тогда…

— Спасибо.

— Вообще я не люблю похороны… Чёрные тона, незнакомые лица и всю эту муть с зеркалами… Не знаю, есть у вас такое, но моя бабушка во всё это верила… Поэтому…

— Да, у них в деревне тоже всё завешано… Чтобы душа не потерялась… Типа того… Я тоже это всё не люблю… И не понимаю.

Оба замолкаем и он так на меня смотрит, что я не знаю, куда спрятаться.

— Что? — спрашиваю, замечая его взгляд.

— Ничего… Просто… — Тимур тянет руку к моему лицу, а я ошарашенно застываю. Пока он не снимает что-то с моей щеки…

— Ресница упала…

Стеснение мгновенно накрывает меня с головой. Я же не думала, что он ударит меня, правда? Щёки покрываются багряным румянцем, и я отворачиваюсь. Господи… От одного прикосновения сердце из груди чуть не вылетело… Как же стыдно-то…

Пока идёт урок оба молчим. У меня ноют предплечья и тот синячина даёт о себе знать. Не знаю, как теперь переодеваться на физкультуру…

Поглядываю на него, вспоминая, что совсем недавно он ходил с Катей Афанасьевой в кино… А теперь сидит со мной непонятно почему… Будто из жалости. И деньги мне сунул, наверное, тоже поэтому…

— Всё в порядке?

— А? Да… Всё хорошо…

— Думала уже куда поступать?

— Конечно… Медицинский… А ты?

— Я бы тоже хотел, но… Не знаю пока… Я вообще в армейку хотел сходить.

— Да? Странно… — задумчиво говорю я, заставив его приподнять бровь.

— Почему странно?

— Блин… Извини…

— Да ладно, — ржёт он. — Так в чём странность?

— Ну я думала, что такие как ты… Косят обычно…

— А-а-а такие, как я… Так дело всё-таки вот в чём… Понял, Леся…

— Не обижайся. Просто ты обеспеченный… Вот и всё.

— Но это ж не делает из меня какого-то не такого, да? Косого, кривого или трусливого?

— Нет, конечно… Думала, что тебе в армию не по статусу…

— Да… Вот и мой отец так думает… — с грустью сообщает он. И я не знаю, как это комментировать. Что я знаю об отношениях с отцами? Ничего хорошего…

Урок заканчивается, и мы молча следуем к спортзалу. Мне стоит трудов изловчиться и спрятать своё тело от других. Хорошо, что на меня там особо никто никогда не смотрит. Так бы хоть Варя, конечно, прикрыла… Но она болеет… И, спрятавшись за молнию олимпийки, я выхожу вместе со всеми на построение.

Не знаю уж чего Тимур застрял на мне своим взглядом, но меня это уже начинает смущать. Слишком много он смотрит. А я к такому, ну вообще не привыкла.

Пока бегаем по манежу, физрук раздаёт задания. Терпеть не могу физру, скорее бы закончилась и спокойно пойду на химию.

Возле матов образуется небольшое столпотворение. Не знаю, кому я опять перешла дорогу, но мне ставят подножку, и я чуть ли не заваливаюсь на пол. Не сразу понимаю, что происходит. И я не любитель подобного рода агрессии. Но как только поднимаю вверх взгляд вижу, как Тимур хватает Ваньку Ушакова за грудки и буквально таранит им близстоящий инвентарь.

С ужасом наблюдаю за тем, как лицо Ушакова заплывает яркими красками. Терпеть не могу это всё. А у Тимура такой вид, словно он не человек, а Дьявол из преисподней. И он не прекращает его бить.

— Успокоились! — вмешивается Олег Владимирович, растаскивая толпу. — Ну, вот чё ты творишь, Савицкий⁈ Бл… — съедает он мат и помогает Ваньке встать. Я осознаю, что все пялятся на меня. Якобы всё это из-за меня произошло. Но я вообще не при делах. Я даже не поняла, как так вышло.

Видимо, подножку мне подставил Ванька… Дурдом. А может и ту записку тогда передал он за эту Катю? Она же всегда ему нравилась… Стервятники быстро объдиняются…

— Иди давай живо к завучу! Предупреждали меня о тебе…

Смотрю на то, как Тимур психованно покидает зал, пытаюсь понять, что всё это значит… О чём предупреждали и зачем он заступился за меня, да ещё и так грубо… Ванька чуть запрокидывает голову, пока учитель пытается остановить его носовое кровотечение. И я подбегаю к нему.

— Чего ты молчишь⁈ Это же ты виноват! Почему не скажешь⁈

— О чём она, Ушаков⁈

— Ни о чём, — дёргается он, а я злюсь на него. Не хочу сдавать, потому что не стукачка, но не хочу, чтобы Тимуру попало из-за недосказанностей.

— Или ты скажешь, или я сама!

— Да заткнись ты уже, Носова! — бурчит он на меня. — Я подножку ей поставил… — обращается к тренеру.

— Ясно всё. А этот чё? Честь твою защищал? — спрашивает с укором, а мне так стыдно, что я вся пунцовой становлюсь, но… Не могу смолчать.

— Он хотя бы что-то сделал, — с пренебрежением бросаю я перед тем, как вылететь из спортзала без спроса следом за Савицким…

Тимур Савицкий

Влетаю в мужскую уборную и меня всего шкивает из стороны в сторону, как корабль на волнах. Я весь как на шарнирах сейчас. Кое-как остановился. И то, как вспомню чё эта гнида сделала, хочу вернуться обратно и снова ему втащить… Я же всегда вспыльчивый, даже чересчур. И с этим бывают проблемы… Как говорят родители и психолог, к которому меня таскали, у меня повышенное чувство справедливости и желание доказать всем, что карма существует.

Врубаю кран ледяной воды и смываю кровь со сбитых костяшек, как вдруг следом за мной в совершенно потерянном и испуганном состоянии залетает она. Тяжело дышит и смотрит так, словно оббегала не один десяток туалетов, чтобы меня найти.

— Тимур…

Встречаемся с ней взглядами в зеркале над раковиной. Не знаю, что она сейчас испытывает, но я чувствую, как кафельный пол под кроссами горит. Кажется, она видит, в каком я сейчас состоянии. И всё равно делает шаг вперёд, бросая взгляд на мои окровавленные руки.

— Зачем ты… Давай помогу, — огибает меня и встаёт сбоку, переняв мои ладони. Видит всё это, но даже не морщится… В медицинский же собирается идти, точно. Хмурюсь, пока она промывает мне раны.

— Ты выбросила ту бумажку с угрозами?

— Конечно… Сразу же. А что?

— Ничего…

Конечно, я всё примерно сопоставил. Кто и что в классе делает… По каким причинам.

— Зачем за мной побежала? — спрашиваю, когда она выключает кран и тянется за салфетками. Аккуратно промачивает и молчит.

— Тебе надо будет обработать… Потому что слишком глубоко. И забинто… вать — поднимает она взгляд и замолкает. Потому что я смотрю на её губы. И, думаю, взгляд у меня сейчас далеко не обычный. Ибо я поплыл. В щепки меня разносит один только вид её невинного милого лица.

— Тимур… Ты что…

Подаюсь вперёд, а она дёргается в моих руках. Практически силой прибиваю её к месту. Удерживаю, пока она отчаянно сопротивляется. Видать, это какие-то внутренние установки. Ей априори надо со мной бодаться и воевать. С первого раза у нас как у людей не будет.

Смотрю на её метания и злость, отражающуюся в голубых. И искрит. Настолько, что удержать свои руки, ровно, как и сопутствующие реакции, уже не могу. Несмотря на брыкания и скулеж жму её задницей к раковине. А сам нацеливаюсь на полураскрытые чуть покрасневшие от нашей схватки губы. Толкаюсь внутрь, прекрасно понимая, что она и не целовалась-то ни разу. Видно же по ней. Сжимаю тонкие запястья, вторую руку нацелено и борзо пускаю в волосы, пачкаю кровью золотые локоны и рукава её белоснежной олимпийки. Только через минуту вошканий и сопротивлений, она мне сдаётся. И я, наконец, чувствую, что целую по-настоящему. Глубоко, с языком. Настолько, насколько она запускает. И то чувствую, как пришибло дрожью маленькое тело. Из рук её не выпускаю, зафиксировав перед собой стальными оковами, хоть и понимаю, что она уже задыхается, а ещё слышу какие-то отдалённые шаги. Но расслабиться теперь не способен. Будто все позиции сразу растеряю. Понимаю, что от вкуса её губ меня таращит посильнее, чем с алкоголя. Да и тот я ненавижу. Пью только когда мечтаю забыться. Но должен признать, что выхлёстывает с неё сильнее… В перерыве между нашими трепыханиями приоткрываю глаза и наблюдаю за тем, как её ресницы дрожат. Сам же губами задеваю румяные щёки. Съедаю сантиметры и жадно вкушаю кожу ниже. Дёргаю за замок олимпийки. Оказываюсь внутри, где сокровенное хрупкое тело жмётся от меня всеми доступными способами. Чуть касаюсь поясницы… Скольжу ладонями выше, в область рёбер, не успеваю среагировать, как она со всей дури бьёт меня в грудь и спрыгивает, таращась на то, как я отшатнулся. Тяжело дышит, стирая с губ вкус меня. Чтобы активнее показать, как ей противно и как она разочаровалась во мне. Держится за грудь, потому что не может справиться с дыханием, и поспешно застёгивает молнию олимпийки обратно.