Дядя Поздей выглядел так, словно его протащили волоком на аркане от самой Шуи. Лицо осунулось, приобретя землисто-серый оттенок дорожной пыли, глаза глубоко запали. Он ступал тяжело, волоча ноги и опираясь ладонью на ножны сабли, словно на клюку.

Следом, чеканя шаг, поднимался Михаил Скопин-Шуйский. На скуле молодого воеводы запеклась темная корка ссадины, богатый кафтан оказался безжалостно распорот на левом плече, обнажая звенья кольчуги. Но осанка оставалась безупречной.

— Добрались, — сипло выдохнул Поздей, едва переступив порог прохладных сеней, куда я жестом пригласил прибывших.

Стянув запыленную шапку, дядя бессильно рухнул на дубовую лавку. Приняв из рук подбежавшего служки ковш с квасом, он осушил его в три жадных глотка, расплескав половину на грудь.

— Выгребли мы их вотчину, — наконец прохрипел Поздей, утирая бороду тыльной стороной ладони. — До самого донышка выскребли. Мехов — амбары трещат. Утвари золотой, кубков, блюд — не счесть. И монеты взяли богато.

— Гладко прошло? — прищурившись, я окинул взглядом помятые доспехи командиров.

Дядя скрипнул зубами, массируя ушибленное колено.

— Какое там. Не поверили, даже собак на нас спустили. Опять же, кое-кто пытался воду мутить. Подговаривали охрану сундуки отбить, а нас порешить сонными. Но управились. Так еще и под Владимиром лихие люди путь преградили, пришлось прорубаться.

Поздей перевел тяжелый взгляд на своего спутника.

— Если б не князь Михаил, туго бы пришлось. Двоих зачинщиков лично разрубил. Своих же, боярских детей, что смуту поднять хотели. Кровью верность доказал.

Разговор стих. Настал момент истины.

Повернувшись, я шагнул к Скопину-Шуйскому. Передо мной стоял человек, который только что привез родовую казну — фундамент могущества многих поколений — прямо в руки того, кто низверг его семью. Загнал дядю в темницу. Уничтожил влияние клана. Любой другой затаил бы черную злобу, опустил глаза или начал подобострастно лебезить, вымаливая прощение для родни.

Михаил выдержал паузу. Ни затаенной ненависти, ни рабской покорности.

— Свое же гнездо разорил, князь, — негромко, чтобы слышали только мы трое, произнес я. — Добро дедовское мне в руки отдал. Не грызет совесть?

Скопин-Шуйский не отвел взгляда. Желваки на его лице дрогнули, пальцы сжались на эфесе, но голос прозвучал ровно:

— Дядя сам сжег наше гнездо, княже, когда поднял саблю на царя и вверг город в кровь. Мой род забыл о долге. — Михаил чуть вздернул подбородок. — Я сделал выбор. Принимай.

— Благодарю за службу, Михаил Васильевич. Все вернется сторицей, — посмотрел я в глаза Михаилу. Почти своему ровеснику. — И тебя, дядя. Пойдем глянем, чего там. — И мы направились обратно во двор.

Стража уже срывала грязные рогожи с телег. С глухим стуком откидывались тяжелые кованые крышки сундуков, обнажая тусклый, завораживающий блеск серебра, золотых чаш и собольих шкурок.

Тяжелая кованая крышка со скрежетом откинулась назад, ударившись о стенку телеги. Внутри тускло блеснуло серебро.

Талеры-ефимки, мелкая серебряная чешуя — все лежало вперемешку, набитое под самую верхушку. В соседних коробах, плотно перевязанных сыромятными ремнями, покоилась мягкая рухлядь. Густой, искрящийся на солнце соболиный мех, чернобурки, горностаи. Рядом громоздились ларцы с кубками, чеканными блюдами и окладами икон, усыпанными самоцветами. Родовая казна Шуйских, копившаяся десятилетиями, теперь лежала посреди кремлевского двора.

Поздей извлек из-за пазухи свернутый трубкой пергамент и протянул его мне.

— Роспись, — пояснил дядя, растирая шею. — Считали наспех, дабы время не терять. Звонкой монетой тут около тридцати тысяч рублев выйдет. А мехов, золотой утвари да камней… Без счета.

Цифры били наотмашь.

— Ей! — рявкнул я, не отрывая взгляда от серебра. — Власьева ко мне! Живо!

Афанасий Иванович возник на крыльце незамедлительно, словно караулил за дверью. Спустившись во двор, он степенно подошел к подводам. Его взгляд скользнул по открытым сундукам. На какую-то долю секунды маска невозмутимого царедворца дала трещину: глаза дьяка округлились, а тонкие губы беззвучно шевельнулись, подсчитывая примерную стоимость сваленного в кучу богатства.

— Принимай хозяйство, Афанасий, — скомандовал я, сворачивая черновую опись. — Нужна точная оценка. Все пересчитать и в книги занести. До последней полушки.

Власьев мгновенно взял себя в руки. Сцепив пальцы на животе, коротко поклонился.

— Эх, — горестно вздохнул он. Сделаем. Прикажу немедленно кликать подьячих с весами да счетами.

— Дядя. — Я перевел взгляд на Олега. — Выдели три десятка из полка. Пусть никого не подпускают и глаз не отводят. Пока Власьев учет ведет, головой отвечаете, чтоб к рукам переписчиков ни единой монетки не прилипло.

Олег хищно оскалился в бороду и положил ладонь на эфес сабли:

— Исполним, племянник. Муха не пролетит.

Под моим немигающим взглядом двор пришел в движение. Власьев, мгновенно преобразившись, начал раздавать команды подбегающим писцам. Заскрипели телеги, везя все эти богатства к подвалам Казенного приказа.

— Благодарю, уж отдыхайте теперича, вы свое дело исполнили, — обратился я к Поздею и князю Михаилу.

Оставшийся день пролетел, как и не было.

В кабинете плясали рваные тени от двух оплывших свечей.

Минувший день выжал досуха: изматывающая словесная дуэль в патриаршей келье, циничный спектакль с болтливым писарем, прием многотысячной казны. Пальцы сами собой тянулись потереть глаза. Хотелось рухнуть на лавку и провалиться в черную пустоту.

Тишину распорол тихий, но требовательный стук.

Сонную одурь сдуло мгновенно. Рука привычно скользнула к рукояти пистоля на поясе.

— Входи.

Дверь приоткрылась без единого скрипа. В мерцающий полумрак шагнул Федотко.

Пройдя к столу, он резким движением разжал кулак.

Дзынь!

По дубовой столешнице покатился тяжелый женский перстень. Огромный рубин хищно блеснул в свете пламени. Следом легла аккуратно сложенная грамотка из дорогой бумаги, намертво скрепленная алой сургучной печатью.

— Не сидится вдове государевой, Андрей Володимирович, — процедил Федотко, презрительно кривя губы. Голос его рокотал от сдерживаемой злобы. — Удумала чего-то. Слезку пустила, рученьки заламывала. Жалилась на горькую вдовью долю.

Казак с отвращением ткнул узловатым пальцем в рубин.

— Купить меня удумала. А письмецо велела тайно передать послу ихнему, Гонсевскому.

Откинувшись на высокую спинку кресла, я впился взглядом в лицо Федотко. Марина так ничего и не поняла.

— Золотом светит, глазками стреляет. — Федотко хищно оскалился, хлопнув себя широкой ладонью по груди, прямо поверх кафтана. — Не ведает, что у меня под рубахой твое клеймо выжжено. До самых ребер!

Схватив перстень, я резким щелчком отправил его обратно через стол.

Казак поймал драгоценность на лету, не дрогнув лицом.

— Заслужил, Федот. Считай честным трофеем. Жинке подаришь, как свадебку сыграешь.

Он с достоинством поклонился, пряча перстенек. Отступив в густую тень у дверей, он мгновенно превратился в безмолвного, готового к прыжку цепного пса.

Подвинув к себе запечатанный листок, я подцепил ногтем сургуч. Печать с гербом Мнишеков сухо хрустнула, ломаясь надвое. Развернув послание, склонился над свечой.

Глаза жадно впились в убористые строчки, выведенные изящным почерком на польском.

Я жадно впился взглядом в убористые строчки, выведенные изящным почерком. Польский язык.

Который я ни черта не понимал.

Внутри начала закипать темная, горячая ярость. Захотелось немедленно отправить людей в покои наглеющей вдовы, выволочь ее за косы и бросить в подземелье.

Стоп.

Холодный рассудок, мгновенно перекрыл кран эмоциям. Никаких ночных решений. Усталость и гнев — худшие советчики в политике. Действовать надо только на свежую голову, при полном контроле над ситуацией. Опустив письмо на столешницу, я прикрыл веки и с силой потер переносицу.