Я повернулся к дьяку, который смотрел на нас с непониманием.

— Афанасий Иванович. — Мой голос звенел. — Готовь людей. Встречать будем. Да не просто так, а с почетом. Пусть вся Москва видит. Как только передовые покажутся у стен — вели бить в колокола. Во все. Чтобы звон стоял как на Пасху. Или как при победе над супостатом.

Власьев кивнул.

— И патриарха извести, — добавил я. — Пусть Иов со всем Освященным собором ждет нас на Соборной площади. В полном облачении. С хоругвями.

— Сделаю, княже! — Дьяк поклонился и исчез.

Через час я уже скакал на встречу.

Город гудел. Колокольный звон, начавшийся глухим набатом где-то на окраине, катился к центру, нарастая, как прилив. Люди высыпали из домов, крестились, спрашивали друг друга: «Кого встречаем?».

— Свои! — кричали им мои стременные. — Святыни везут!

Мы встретились за земляным валом.

Дорожная пыль клубилась над трактом, скрывая хвост колонны, но передовых я узнал сразу.

Впереди ехал Прокоп. Он похудел, осунулся в пути, лицо было черным от загара и пыли, но держался он в седле прямо, гордо.

Увидев меня, осадил коня и, не дожидаясь команд, спрыгнул в дорожную пыль.

Я сделал то же самое.

Мы шагнули навстречу друг другу и обнялись. Крепко, по-мужски, до хруста костей.

— Быстро ты, — шепнул я ему на ухо.

— Твоими молитвами, княже, — осклабился Прокоп, отстраняясь. Глаза его блестели. — Все привезли. И казну, и то, что ты велел… особо беречь.

Он махнул рукой назад.

За его спиной, охраняемый десятком бойцов, стоял не просто воз. Там на специальном помосте, укрытом парчой, лежали они.

Меч. И Святое Писание — тяжелый фолиант в окладе, тускло мерцающем золотом.

Толпа горожан притихла. Люди снимали шапки. Они видели Святыню. Символ того, что с нами Бог.

Я подошел к своему коню, но не вскочил в седло. Вместо этого бросил поводья дяде и подошел к подводе со святынями.

— Это память предков наших, — громко сказал я, положив руку на борт телеги. — Это кровь и вера, что нас берегут. Негоже перед ними в седле возвышаться.

Взял под уздцы смирную лошадку, запряженную в этот священный воз.

— Я поведу.

Все вокруг кряхтя начали слезать с коней. Никто не посмел остаться в седле.

И мы двинулись.

Это был странный и великий ход. За мной пешим строем шлепали по грязи воины. А вокруг ревел колокольный звон и плакали бабы, видя в этом смирении знак великой божьей благодати.

Мы шли в Кремль как паломники.

Соборная площадь встретила нас ослепительным блеском золота и риз.

Патриарх Иов стоял на ступенях Успенского собора, опираясь на посох. Рядом с ним, прямая и строгая, как черная свеча, застыла инокиня Марфа — моя тетка Мария. Вокруг них плотной стеной стояло духовенство, дьяки, бояре и те делегаты Собора, что уже успели добраться до Кремля и получили грамоту с печатью.

Когда наша процессия втянулась на площадь, колокола, казалось, решили обрушить небо на землю, но по знаку Патриарха звон начал стихать, уступая место благоговейной тишине.

Я остановил подводу у самого подножия собора.

Из-за моей спины выступили двое священников — отец Никий и отец Феодор. Они благоговейно подняли реликвии, явив их народу: потемневший от времени Меч, тяжелое Святое Писание в золотом окладе.

По толпе прошел единый вздох: «Господи, помилуй…»

Вперед вышел игумен Власий в черной рясе с наперсным крестом, настоятель монастыря в Старице. Человек суровый, не склонный к бахвальству.

— Люди русские! — голос Власия разнесся над площадью, перекрывая шум ветра. — Внемлите! Не простые это вещи, святые!

Он обвел толпу тяжелым взглядом.

— Многие спросят: откуда сие? Не прелесть ли бесовская? Не выдумка ли? Так знайте же: я, перед Господом свидетельствую — истина это!

Старец поднял руку, призывая к вниманию.

— Случилось это в Старице, когда князь Андрей хозяйство налаживал, да камень для строительства в пещерах добывал. Были там с ним люди — и холопы, и воины, и монахи мои.

Власий сделал шаг вперед, обращаясь к боярам и делегатам:

— Видаков тому чуду много было! Не один, и не два человека, а десятки! И я, грешный, не на веру слова их принял. Каждого я особо допрашивал! Каждого в келью звал, в глаза глядел и Крест Святой целовать заставлял!

Толпа ахнула.

— И все как один говорят: задрожала земля, да так, что своды каменные застонали! Страх смертный обуял всех, на землю люди пали, думая, что живыми погребены будут. И лишь один человек на ногах устоял!

Игумен указал на меня дрожащим от волнения перстом.

— Князь Андрей! Не дрогнул он, не пал ниц! Ибо не гнев то был, а зов! И открылась пред ним стена, проход явив, веками заваленный. И вошли они… и обрели там мощи Святого Воина, коего тлен не коснулся! А при нем — вот эти святыни: Меч для защиты земли Русской и Слово Божие!

— Истинно так! — громогласно подтвердил отец Феодор, поднимая Писание выше.

— Самим Богом дано! — припечатал Власий. — Ибо через князя нашего Господь старые святыни возвращает, дабы силу нам иметь!

Встретившись взглядом с Иовом. Патриарх кивнул.

Я медленно опустился на колени. Прямо на холодные камни площади.

Следом за мной, с лязгом и шелестом одежд, рухнула на колени вся площадь. Бояре, стрельцы, простой люд.

— Отче! — мой голос, усиленный эхом каменных стен, полетел над склоненными головами. — Мы принесли святыни на показ, чтобы народ видел милость Божью. Но место их — там, где Господь их явил.

Иов поднял руку, благословляя:

— Благословен грядущий во имя Господне. Чего же ты просишь, князь?

Я поднял голову.

— Здесь, перед лицом Господа и всей земли, я даю обет!

Тишина стала звенящей.

— В честь побед над супостатами, в память о чуде Господнем и о каждом воине, что живот свой положил за веру и Отечество!

Я набрал воздуха в грудь.

— Прошу благословения твоего, Святейший, построить там, на месте обретения мощей, у пещер Старицких, храм во имя Святого Георгия Победоносца! Собор Воинской Славы!

Я повысил голос, чтобы слышал каждый:

— И повелеваю: имена каждого павшего, от знатного воеводы до простого стрельца и ратника, там писать! Дабы вечная память о них жила, пока стоит Русь! Чтобы всякий, кто придет поклониться святому воину, помянул и тех, кто землю нашу своей кровью умыл!

Я видел, как изменились лица.

Суровые сотники шмыгали носами. Идея того, что их имена будут записаны в святом месте, навечно, потрясла их больше, чем любая награда.

— Благословляю! — торжественно провозгласил Иов, осеняя меня широким крестом. — На святом месте храму стоять! Благое дело!

— Аминь! — выдохнула площадь тысячами глоток.

— Аминь! — выдохнула площадь тысячами глоток.

Этот единый мощный звук ударился о древние стены Успенского собора и, казалось, заставил вздрогнуть сами купола.

Я медленно поднялся с колен.

Напряжение отхлынуло, оставив после себя звенящую пустоту, а на плечи навалилась усталость.

Я повернулся к патриарху Иову. Старец смотрел на меня с нескрываемым интересом, опираясь на свой посох.

— Святейший. — Голос мой звучал хрипло, но достаточно твердо, чтобы слышали ближние бояре. — Прими святыни под свою руку. Пусть хранятся в соборе под крепкой стражей и неусыпной молитвой, покуда Храм Воинской Славы в Старице не поставим.

Патриарх степенно кивнул, осеняя древний меч и писание крестным знамением:

— Исполним, княже. Великое и благое дело ты сегодня явил.

Я коротко поклонился духовенству, перекрестился.

Тем временем святые отцы, подняв реликвии, пошли в храм… где в честь обретенных и появившихся мощей началась служба, которую вел лично патриарх.

В храм попасть смогли лишь самые родовитые, остальной народ стоял на улице.

Тихий и успокаивающий голос патриарха, читающего молитву, разлетался в храме. А я думал, хватит ли того, что я сделал, чтобы стать царем, и не сверну ли я шею в ближайшее время.