— Говори, — холодно бросил я.

— Человек то был… рыжий такой, с бельмом на левом глазу. Он нам серебро в кабаке на Варварке отсыпал!

— Кто таков? Чьих будет?

— Так он завсегда на Аглицком подворье трется! Толмачом у них, аглицким немцам прислуживает! Навроде у них!

Я отступил на шаг. Ну вот и все, так и думал.

— Жить будете. В Сибири, — бросил я и направился к двери.

Выйдя в коридор, я услышал приглушенные ругательства. Причем ругались не по-нашему. Отборная брань, щедро сдобренная гортанными звуками, доносилась из соседней клети.

Я недоуменно уставился на Олега.

— Это еще кто? Мы что, иноземцев похватали?

Дядюшка виновато почесал затылок, сдвинув шапку.

— Да понимаешь, Андреюшка… Это голландец твой. Питерсон который.

— Вы зачем Яна в темницу приволокли⁈ — я почувствовал, как дернулся глаз.

— Так ведь! — начал оправдываться Волынский. — Стрельцы то начали татей крутить, а этот выскочил, орет дурниной, кидается на всех подряд, руками машет! Вот и не разобрали в темноте, кто там буянит, ну и до кучи в телегу кинули, чтоб под ногами не путался. А тут уж…

— Открывай.

Засов лязгнул. В темной, сырой клети на охапке гнилой соломы сидел Ян Питерсон. Лицо в саже, рубаха порвана на плече, глаза безумные. Он находился в состоянии глубокого, непроглядного шока.

Увидев меня, Ян вжался в стену.

Я медленно опустился перед ним на корточки.

— Тише, Ян. Тише, друг мой, — я повернулся и указал на флягу на поясе Волынского, который тут же мне ее протянул, и я ее передал Яну. — Пей. Всё закончилось.

Голландец трясущимися руками вцепился во флягу, жадно глотая воду.

— Мой товар… Мое серебро… — прохрипел он, едва переводя дух.

— Товар цел. Серебро цело. Подворье отстояли, — я положил руку ему на плечо, сжав крепко и ободряюще. — Ты гость и мой друг Ян. А кто покушается на моих — тот покушается на меня.

Питерсон поднял на меня взгляд. Ужас в его глазах медленно сменялся осознанием.

— Я прикажу отвезти тебя обратно, — мягко, но безапелляционно сказал я. — Отмоешься, выспишься. А завтра придешь и мы поговорим.

Мы вернулись в палаты, я приказал позвать и дядю Поздея вместе с дедом. И когда все собрались я рассказал о произошедшем.

— Англичане, значит, — прервал тишину Поздей, останавливаясь у окна. — Ну, дозволь, Андреюшка, я сотню стрельцов возьму. Разнесем их подворье по бревнышку. Крови пустим, чтоб знали, как на московской земле такое творить.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, дядюшка. Если мы ответим тем же, поднимется вой. Начнут кричать про диких московитов. Опять же торговля встанет. Мало ли как смогут напакостить. Мы по-другому сделаем.

Родичи переглянулись.

— Выпотрошить их надобно, — я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В голове уже выстраивался план. — Слушай мою волю. За сегодняшний день должны вызнать все об Английском подворье. Сколько у них ночной стражи? Какие замки на амбарах висят? Где собаки привязаны? Где спят? И сколько у них там товара и какого. И толмача того рыжего взять можете, только тихо и все у него вызнать. А потом в землю закопать. Ишь чего тварь по слову их Москву палить удумал.

Я подался вперед.

— Завтра ночью мы нанесем им визит. Мы вынесем их склады подчистую. Всё сукно, всё серебро, все запасы. Тихо. В портках одних останутся. Мы ж тоже штуковать умеем.

Лицо деда расплылось в широкой, хищной улыбке. Он оценил масштаб.

— Это ж татьба неслыханная… — восхищенно выдохнул Поздей.

Вернувшись в покои, я рухнул на кровать, даже не позволив служке стянуть с меня сапоги. Сил на раздевание не осталось. До рассвета оставалась пара часов, и я провалился в тяжелый, глухой сон.

Пробуждение было жестким. Меня вырвал из небытия тягучий, раскатистый звон благовеста. Солнце уже безжалостно било сквозь окно.

Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. В теле чувствовалась свинцовая тяжесть, но голова работала ясно.

Никто в здравом уме не должен даже помыслить, что я к этому причастен.

Умывшись ледяной водой и наскоро переодевшись в свежий кафтан, я направился в Успенский собор.

На службе я истово крестился, отбивал положенные поклоны. Патриарх Иов монотонно читал молитвы.

Едва мы вышли из собора на залитую солнцем Соборную площадь, я начал представление.

Кремль должен был вздрогнуть, а все шептаться, что я сегодня особенно деятелен.

— Афанасий Иванович! — громко, так, чтобы все услышали, окликнул я Власьева, который степенно спускался по ступеням.

Дьяк торопливо засеменил ко мне. Вокруг нас тут же начала собираться толпа челобитчиков, подьячих и скучающих бояр.

— Что с описью казны Шуйских? — я намеренно чеканил слова. — Долго еще в бумагах ковыряться будете? Земский собор на носу, мне нужно знать точную цифру до последней полушки! Вынь да положь к вечеру!

Власьев, не привыкший к такому обращению от меня, густо покраснел и начал сбивчиво оправдываться. Я слушал его вполуха, краем глаза отмечая, как внимательно за нами наблюдают.

— Не оправдывайся. Делай, — отрезал я и тут же развернулся к стоящему поодаль стрелецкому голове. — Ты! Почему караулы у Троицких ворот сонные как мухи? Я ночью проверял — спят на ходу!

Голова побледнел и схватился за шапку.

— Добавить людей на стены! — гремел я, шагая через площадь, заставляя свиту семенить следом. — Чтоб мышь не проскочила! На посаде тати ночью немецкий двор чуть не спалили, а у вас тишь да гладь!

Я мелькал везде. За два часа я успел устроить разнос в Поместном приказе. Поговорить со стольниками, служками и выборными людьми.

Бояре перешептывались по углам, глядя на мою бешеную активность. Подьячие носились по Кремлю с выпученными глазами, перетаскивая кипы пергаментов.

Кремль гудел.

В Разрядный приказ я ворвался, когда солнце еще не доползло до зенита. В низких сводчатых палатах пахло старой кожей переплетов, чернилами и кислым потом десятков подьячих. Едва завидев меня, они посыпались с лавок.

— Стоять! — гаркнул я, не давая им прийти в себя. — Где дьяки? Где списки южных полков?

В центре залы я приметил Михаила Скопина-Шуйского. Он обсуждал что-то с думным дьяком. Увидев меня, Михаил удивленно на меня воззрился.

— Михаил Васильевич, — я кивнул ему, подходя к массивному столу. — Показывайте наряд. Тот самый, что Дмитрий под Крым готовил, — гаркнул я на дьяка.

Дьяк трясущимися руками развернул длинный свиток.

— Это что? — я ткнул пальцем в перечень тяжелых пищалей. — Онагр, Волк… Вы их на чем тащить собрались? По сорок, по шестьдесят лошадей на пушечку? По степи?

— Так заведено, Андрей Владимирович… — начал было дьяк, но я перебил его ударом кулака по столу.

— Заведено⁈ Михаил Васильевич, — я обернулся к Скопину-Шуйскому, — вот скажи: если татары ударят по обозу в открытом поле, сколько коней выживет после первого же залпа из луков? Чем пушки тащить потом? На своих горбах?

Скопин-Шуйский нахмурился, его лицо стало серьезным. Он сразу понял, куда я клоню.

— Дороги там нет, князь. Если встанем — то намертво.

— Вот именно, — я обвел взглядом притихших дьяков. — Приказываю пока обождать. Тяжелый наряд оставить в крепостях под усиленной охраной.

По палате пронесся вздох облегчения.

— Теперь по людям. — Войско в Ельце кормить надо, иначе они сами себя прокормят за счет окрестных деревень, и шуметь начнут от безделья. Подсчитать точное число ратников! Поголовно!

Я повернулся к Скопину-Шуйскому.

— Михаил Васильевич, пригляди за этим Отправим на юг обоз с серебром. Выдадим вспоможение от моего имени, чтоб видели: помним о них. Но передать воеводам: сидеть тихо. Кто начнет смуту вешать.

Я бросил последний взгляд на горы пергамента. Теперь все в Кремле будут знать, что поход под вопросом.

— Исполнять! — бросил я напоследок и зашагал к выходу, чувствуя на спине десятки о взглядов.