— Глянь, дядюшка, луна-то какая, — я криво усмехнулся, кивнув на окно. — Самая ведьмина ночь нынче. Прямо шабаш собирать впору.

Олег подошел ближе, настороженно покосился на желтый диск и недовольно повел плечами.

— Скажешь тоже, княже, — пробурчал он, машинально потянувшись к кресту на груди. — Не поминай к ночи лихо…

— Я серьезно, Олег, — мой голос стал тихим и вкрадчивым, а лицо осталось каменным. — Грань нынче тонкая. Вот пойдем мы сейчас к темнице, а навстречу баба. Молодая, красивая, волос распущен, и в одной исподней рубахе…

Олег напрягся, а его ладонь легла на саблю. — И чего?

— Руби не раздумывая от плеча, — я тяжело хлопнул его по спине. — Точно ведьма. Нормальные бабы в такое время спят и носа из-под одеяла не кажут.

Олег опешил. Пару секунд он переваривал сказанное, а потом, поняв, что я над ним откровенно издеваюсь, в сердцах сплюнул себе под ноги.

— Тьфу на тебя! — вызверился дядюшка, истово крестясь на угол с иконами. — Накличешь, шутник окаянный! Я ж и впрямь рубануть могу сослепу, ежели девка какая спросонья по нужде выскочит!

Волынский хихикнул в кулак.

— Ладно, идем, — махнул я рукой. — Заждались нас. Пора послушать, какие песни запоют наши гости.

Мы покинули покои и спустились во двор. Помимо дядюшки и Волынского, нас сопровождали четверо сторожей.

Ночь стояла душная.

Шаги гулко отдавались в тишине, пока мы пересекали двор, направляясь к приземистому каменному строению.

Один из сторожей шагнул вперед и трижды с силой ударил в кованое дерево.

Тишина. Только где-то вдалеке перекликнулись караульные на стенах. Сторож ударил снова, злее.

Внутри наконец зашуршало. С противным скрежетом откинулась железная заслонка, открывая узкое оконце. В щели блеснул заспанный, мутный глаз.

— Кого нелегкая несет до свету? — хрипло и недовольно буркнули из-за двери.

— Ослеп, песий сын? — рявкнул Олег. — Открывай живо! Князь Старицкий пожаловал!

Глаз в оконце округлился. Заслонка испуганно лязгнула, и по ту сторону торопливо загремели тяжелые засовы. Спустя мгновение дверь со стоном подалась внутрь.

Нас встретил взъерошенный тюремный страж. Он торопливо ломал шапку, кланяясь чуть не до сырого пола.

— Не вели казнить, надежа-государь… Не ждали-с… — залепетал он, пятясь.

— Ката буди. Живо, — прервал я его лепет, решительно переступая порог. — Пусть жаровню раздувает да инструмент калит. И клеть просторную готовь. Сейчас двоих ночных гостей приволокут. Будем с ними душевно беседовать.

Стражник судорожно закивал, охнул и метнулся во тьму боковых коридоров — будить заплечных дел мастера.

Мы двинулись следом.

В дальнем конце сводчатого коридора, куда нас привел тусклый свет настенных факелов, наконец засуетились.

— Долго еще твои орлы татей волочь будут? — глухо спросил я, зябко поводя плечами.

— Пока с Гостиного двора до Кремля дотащат, — дядюшка пожал плечами, прислонившись спиной к сырой стене. — Потерпи, Андреюшка.

Ждать в темном коридоре под завывания сквозняков было тошно. Я огляделся и кивнул на тяжелую, окованную полосами знакомую дверь.

— Пойду пока проведаю нашего первого боярина.

Засов лязгнул. Я шагнул внутрь и невольно усмехнулся. Условия у Федора Ивановича с прошлого моего посещения разительно улучшились. В просторной комнате лежал персидский ковер, на столе горели свечи и стояли серебряные кубки и блюдо с объедками.

Сам Мстиславский лежал на широкой кровати. От грохота засова он проснулся, неспешно сел и спустил ноги на ковер. Седая борода была аккуратно расчесана, а на плечи накинут чистый, дорогой суконный опашень.

Увидев меня, князь ничуть не смутился.

— Никак сам пожаловал? — хмыкнул Мстиславский, оглядывая меня. — Ну что, Андрей Владимирович, пора тебя уже государем величать, али рано еще? Небось, серебришко выгреб и радуешься?

Я присел на край лавки и вытянув гудящие ноги.

— Твое серебро пока цело, Федор Иванович. Лежит себе, где лежало, — я позволил себе легкую усмешку. — Мы нынче Шуйских выпотрошили.

Мстиславский понимающе прищурился.

— Шуйских потрошишь… Дело богоугодное, — князь пригладил бороду. — А уговор наш как же? Я слово сдержал. Долго мне еще тут? Воля-то будет?

— Будет тебе воля, князь, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Только не сейчас. Как Земский собор отгремит, так и поедешь в свою вотчину. Отдохнешь от дел мирских. Под крепким приглядом, разумеется.

Мстиславский довольно усмехнулся в усы.

Повисла короткая пауза.

— Ну, раз Собор на носу, да казна Шуйских в твоих руках… Видимо, поход-то на Крым откладывается? Али потянешь?

В груди внезапно стало пусто. Крым. Армия.

Я забыл.

Усилием воли я удержал лицо. Ни один мускул не дрогнул. Я медленно, с достоинством кивнул, словно именно эту государственную проблему и обдумывал.

— Вот об этом я и хотел с тобой потолковать, Федор Иванович, — мой голос звучал ровно, с легкой задумчивостью правителя, сверяющего часы с мудрым советником. — Всё взвешиваю. Как по-твоему, какова цена этой затее?

Мстиславский оживился.

— Дурная затея, Андрей Владимирович. Пустая, — князь пренебрежительно махнул рукой. — Погонять татар в Диком поле — это мы завсегда можем. Саблями помахать да улусы пожечь. Но Дмитрий же не набег задумал, он Азов и крымские города брать хотел. А для того наряд пушечный нужен большой. Стенобитные пищали.

Князь подался вперед, впившись в меня тяжелым взглядом.

— Ты прикинь умом. Каждую такую пушечку то тащат шестьдесят коней. Шестьдесят! По голой степи. Медленно плетутся. Крымчаки то в открытый бой не полезут. Они налетят, перебьют коней издали из луков и уйдут. Да будут кружить малыми отрядами и в ловушки заманивать коли по следу пойдем. И всё. Встанет наше войско посреди степи намертво. Ни вперед с пушками, ни назад без них. А пока стоять будем силы свои соберут в кулак. Ну случись побьем мы их. Так и Османы придут на помощь то, нынче они в силе. Да и остальные просто смотреть что ли будут? Ляхи и Шведы. Наваляться коли слабину почуют.

Я слушал его, и перед глазами разворачивалась картина колоссального фиаско.

В коридоре послышались тяжелые, шаркающие шаги множества ног и приглушенная ругань. В проеме двери показалась голова Олега.

— Андреюшка, — глухо позвал он. — Приволокли голубчиков твоих. Кат угли раздул, можно начинать.

Я медленно поднялся с лавки.

— Благодарю за беседу, Федор Иванович, — я слегка поклонился Мстиславскому. — Твой совет мне зело пригодится. Отдыхай.

Я вышел в сырой коридор подземелья, пару шагов и зашел в пыточную.

Здесь пахло застарелой кровью, мышами и раскаленным железом. Кат, грузный мужик с голыми по локоть руками, уже раздул угли в жаровне, и они светились багровым светом.

Двое ночных поджигателей уже висели на дыбе, едва касаясь носками сырого каменного пола. Их лица представляли собой сплошной синяк, залитый запекшейся кровью.

— Начинать? — хрипло осведомился палач, берясь за раскаленные клещи.

— Погоди, — я поднял руку, останавливая его. — Выйди за дверь. Все выйдите.

Дядюшка нахмурился, но спорить не стал, вытолкав ката и Волынского в коридор. Оставшись с пленными с глазу на глаз, я подошел вплотную. От них несло животным ужасом.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос звучал тихо, без злобы. — Вы покойники. Это вы и сами знаете. Но у вас есть выбор: как именно умереть.

Один из них, с разорванной губой, судорожно сглотнул, тараща на меня заплывшие глаза.

— Я могу позвать мастера обратно. Он выпытает из вас все, а потом вас посадим на кол. Будете подыхать дня три, моля о смерти. А могу предложить иное. Вы называете мне имя того, кто надоумил вас поджог устроить. И я дарую вам жизнь. Отправлю далеко, в Сибирь, лес валить да остроги строить. Жизнь собачья, но зато своя, целая. Думайте. Считаю до трех. Раз…

— Не губи, светлый князь! — заверещал второй, задергавшись в путах. — Скажу! Всё скажу, как на духу! Виновны. Бес попутал.