Я смотрел на это, и на душе становилось тепло. Они смеялись, ругались, спали на солнцепеке.

Но Кремль — это все же твердыня, и потому в мирной картине то и дело проступали реалии времени.

Из дальнего угла двора, где курились дымом кузницы, доносился тяжелый, размеренный лязг пудовых молотов.

Остановившись, я оглянул эту пеструю, шумную, пахнущую потом, липой и раскаленным железом толпу.

Вот она. Моя страна.

В стороне где-то заорал петух, сломав всю идиллию, я горько вздохнул, пора было вновь заняться делами.

— Эй, Петрушка! — Я властно взмахнул рукой, подзывая одного из сторожей.

Парень, заслышав окрик, тут же сорвался с места и в три широких шага оказался передо мной, вытянувшись в струну.

— Слушай меня внимательно. Найди перво-наперво дьяка Афанасия Власьева. Затем Василия Бутурлина. Далее, — голос мой зазвучал жестче, — князей Воротынского и Волынского. Скажи, дело первостепенной важности. Затем дуй на подворья к князьям Ивану Никитичу Одоевскому и Ивану Андреевичу Большому Хованскому. Их тащи обязательно, хоть из-за обеденного стола, хоть из бани.

— И последнее. — Я выдержал паузу. — Разыщи выборных людей от Нижнего Новгорода. Кузьму Сухорука и Савку Кожицу. Их тоже ко мне. — В помощь себе возьми парочку сторожей.

— Исполню Андрей Владимирович, — бросил он, уже бегом направившись в сторону конюшен.

— Дядя, а ты найди Елисея, пока он далеко после обеда не убежал, и тоже в кабинет, — глянул я на родича.

Олег тут же кивнул, и я направился в палаты. Пора провести малый совет.

Кабинет встретил собравшихся прохладой. За тяжелым дубовым столом уже были расставлены кубки с квасом. Первыми порог переступили соль земли русской, моя опора: Воротынский, Волынский, Одоевский и Хованский. Следом неслышной тенью скользнул дьяк Афанасий Власьев. Замыкали шествие Кузьма Минин и Савка Кожица, державшиеся чуть поодаль, но с явным достоинством. Василий зашел последним.

Стоило посадским приблизиться к столу, как Иван Андреевич Хованский скривился и отдернул полу богатого охабня. Воротынский же и вовсе набычился у дубовой скамьи, скрестив руки на груди — садиться рядом с безродными претило. Воздух затрещал от невысказанных упреков: кто кого родовитее и кто по праву должен сидеть ближе ко мне. Вот только на пиру в Нижнем сидел Воротынский спокойно и не кривился…

Опершись костяшками пальцев о столешницу, я пресек этот спектакль на корню.

— Садитесь, где есть свободные места. — Голос прозвучал ровно, но тоном, не терпящим возражений. — Мы не на пиру и не в думе, чтобы местами меряться. На этом совете каждый сидит там, где от него государству пользы больше. Кому тесно — дверь открыта.

Воротынский удивленно дернул густой бровью, однако благоразумно промолчал и грузно опустился на край скамьи. Остальные последовали его примеру, растерянно переглядываясь.

— Земский собор на носу. В столицу стягиваются тысячи людей. Москва после свадьбы Дмитрия и того, что было после, еще в себя не пришла. Иван Михайлович, Матвей Григорьевич, слушайте мой приказ.

Волынский подобрался, превратившись во внимание.

— Первое. На время Собора запрещаю всем боярам въезжать в Кремль с большой вооруженной свитой. Два–три человека не более. Кто начнет спорить и саблей бряцать — разворачивать от ворот без жалости.

— Исполним, Андрей Владимирович, — отчеканил Матвей Григорьевич.

— Усилить дозоры на торгах и в кабаках. Любые пьяные вопли, любые призывы бить ляхов или изменников пресекать мгновенно. Крикунов бросать в холодную. Москве нужен покой.

Дождавшись согласных кивков, выложил листы.

— Вот чего Федор Мстиславский наговорил, — произнес негромко, наблюдая за реакцией.

В кабинете повисла звенящая тишина. Все прекрасно понимали, что бывший глава Думы, сидя в подвалах, мог наговорить много интересного. Имена тех, кто брал польское серебро, кто шушукался с Шуйскими, кто тайно поддерживал мятеж.

Неспешно разделил стопку на несколько частей. Две из них придвинул Одоевскому и Хованскому.

— Здесь списки ваших непутевых родичей, — пояснил, глядя прямо в глаза князьям. — Тех, кто оказался слишком жаден или глуп.

Одоевский пробежался взглядом по верхнему листу, и его челюсти упрямо сжались.

Выдержав паузу, наклонился вперед, опираясь локтями о стол.

— Вы моя опора. Поэтому мы решим это иначе. Вы пойдете к ним сами. Тихо. По-родственному. И объясните каждому: если на Земском соборе хоть кто-то из них посмеет открыть рот поперек нашего дела — пожалеет. Все припомню, они не вы! Поняли?

На лицах князей появилось мрачное осознание того, что не все их родичи поддерживают меня, кто-то и на Шуйских поставил. Они оценили жест.

— Благодарствуй, княже, что сор из избы не вынес, — хрипло, но твердо выдавил Хованский, бережно пряча листы за пазуху. — Сделаем. Ни один не пискнет, головой ручаюсь.

— Остальных под негласный надзор, трогать их пока не будем, — глянул я на Волынского. А там решим, что с ним делать. В Сибири, говорят, людишек не хватает.

Волынский молча кивнул, также пряча листы.

— Теперь о заморской торговле. — Голос прозвучал подчеркнуто буднично. — Вероятно, наши купцы смогут войти в голландскую компанию и иметь долю, а мы тем самым немцам откроем Волжский путь.

Перевел взгляд на главу Посольского приказа.

— Афанасий Иванович. Надо послать толковых людей за море, чтобы смогли оценить все там. Переговорить. Опять же, отроков послать, пущай посмотрят, как там живется. Может, чего углядят.

Дьяк пожевал губами, приготовившись слушать дальше.

— Приставь к ним толмачей и самых въедливых подьячих, — продолжил чеканить задачи. — И наказывай строго: пусть пишут подробные сказки о том, что видели, что слышали и вообще, как там живется. Каждую басурманскую хитрость тащить на бумагу.

Повернувшись к посадским, скромно сидевшим на самом краю длинного стола, указал на земского старосту.

— Кузьма Сухорук.

Сухорук поднялся, расправив широкие плечи. Бояре немедленно напряглись.

— Дозволяю создать особую купеческую гильдию, — объявил на весь кабинет, глядя прямо в ярко-зеленые глаза нижегородца. — Она возьмет на себя Волжский путь и торг с Ост-Индской компанией. Так сказать, нашими руками и глазами при ней. Главой гильдии будешь ты, Кузьма. Савка Кожица станет твоей правой рукой. Завтра же отправитесь к Питерсону и переговорите о сем, сами также поедете за море и все посмотрите, дабы знать и понимать.

Хотелось отплатить Сухоруку. Вознести его имя так, чтобы оно гремело в веках, раз уж он не сможет стать спасителем отечества.

— Княже! — не выдержал Одоевский. Дубовая скамья под ним натужно скрипнула. Красные пятна пошли по лицу. — Не по нраву это многим придется! Завоют родовитые, что ты смерда да говядаря поставил!

— Не по нраву? — Он был прав, но и рисковать тем, что все дело запорют, я не мог. — А пусть сами попытаются. Пусть придут ко мне, испросят разрешения, договорятся с амстердамскими купцами на их языке и организуют охрану караванов до самой Астрахани. Смогут?

Князь поперхнулся воздухом, судорожно сглотнув.

— Нет, — припечатал жестко. — Вотчины делить да в местничестве считаться могут. А как чего толковое сделать… Так не по старине. Сухорук хваткий и нам помог. Город поднял на защиту.

Одоевский отвел глаза. Минин же посмотрел с благодарностью. Торговые шестеренки закрутились. Оставалось позаботиться о том, чтобы дожить до плодов этих трудов. Впереди Земский собор, врагов вокруг — легион, а яд в кубке всегда был излюбленным оружием.

— Василий! — позвал негромко.

Бутурлин, недвижимо стоявший у дверей все это время, шагнул вперед, вытянувшись в струну.

— При всем совете жалую тебе чин кравчего. Отныне отвечаешь за каждую каплю вина и крошку хлеба на моем столе. В помощники бери Илью. Он свою былую вину кровью искупит. Землю носом рыть будет. Пусть всю кухонную челядь перетрясет в кремле. Отведчиков поставит из надежных людей. И чтоб на кормовые дворы даже мышь без вашего ведома не прошмыгнула. Справишься?