Я вернулся в кабинет и продолжил размышлять, что я еще могу и должен сделать.

Дверь скрипнула.

— Андрей Володимирович? — Тихий голос Василия Бутрлина нарушил тишину.

— Заходи.

Он вошел, неслышно ступая мягкими сапогами, и начал зажигать свечи. Огоньки заплясали по стенам, выхватывая из полумрака корешки книг и золоченое тиснение на стенах.

— Свечи нужны, — проворчал он по-хозяйски. — А то сидишь в потемках. Ужин подавать?

— Позже. Скажи мне лучше, Василий. Ты с дворовыми калякаешь, дьяков слушаешь…

Василий замер с огнивом в руке, потом медленно повернулся ко мне.

— Говори, — разрешил я. — Как есть говори. Без чинов. Что люди бают, что шепотом говорят, когда лишних ушей нет.

Василий вздохнул, подошел ближе и оперся рукой о спинку стула.

— Боятся тебя, Андрей Владимирович. Сильно боятся.

— Это я знаю. Кто и почему?

— Бояре, что помельче, да приказные… Шепчут, что нрав у тебя крутой. Что руку имеешь тяжелую, как у деда твоего… ну, или как у Иоанна Васильевича. Вспоминают, как ты с Шуйскими поступил, как Мстиславского в яму посадил. Говорят: «Пришел хозяин, теперь вольнице конец, головы полетят».

— И что? Злобствуют?

— Не без того. Есть такие, кто зубами скрипят. Шипят по углам, яд копят. Ждут, когда ты оступишься. Но… — Василий помолчал, подбирая слова. — Большинство-то, князь, хоть и боятся, а… надеются.

— Надеются?

— Так ведь смута кругом была! — Василий развел руками. — Вчера поляки резвились, сегодня казаки бузят, завтра еще кто придет… Бояре видят, что ты — сила. Говорят: «Пусть уж Старицкий строг будет, лишь бы порядок навел». Они в тебе защиту видят.

— А народ? Посадские?

— А вот тут, князь, самое интересное. — Василий чуть улыбнулся. — Народ уверовал. Твердо уверовал, что «природный царь» воротился. Что ты — настоящий от корня Рюрикова.

Он понизил голос.

— На торгу сегодня бабы голосили: «Слава Богу, дал нам государя, что сирых и убогих не забывает!» Милостыня твоя многим глаза открыла. Но главное даже не хлеб. Главное — что ты сам в пекло лез. Им лестно, что ты воин.

— Спасибо, Василий. А как отец твой поживает? Иван Михайлович?

Лицо Бутурлина мгновенно изменилось.

— Спаси Христос, спасибо, что помнишь, княже. — Голос его дрогнул. — Была весть, вчерась гонец пробился. Живы они.

Он перекрестился на образа в углу.

— Тяжко им пришлось. Шамхал да кумыки обложили их в Тарках крепко, думали — конец всем. Султан Махмуд, сказывают, силу несметную привел. В Караманской битве сеча была страшная… — Василий сглотнул. — Многие там полегли. Я уж думал — все, сирота. По всем срокам выходило.

— Но выстояли? — спросил я, чувствуя странный холодок.

— Выстояли! — Глаза Василия сияли. — Ранены оба, отец в плечо и ногу, а братец Федька посечен саблей, но живы! Отбились, в крепости отсиделись, сейчас в Астрахань отходят на лечение. Пишут, что раны заживают, к осени в Москве быть чают.

— Это добрая весть, — искренне сказал я. — Свечку поставь. Иван Михайлович — воевода опытный, такие люди нам нужны. Как приедут — пусть сразу ко мне. Найду им дело.

— Век буду помнить, Андрей Владимирович. — Василий низко поклонился, и я видел, что за меня он к самому черту в пасть полезет.

— Иди, Василий, — устало сказал я. — Отдыхай. Завтра день тяжелый.

Спустя минут пять, как за Василий ушел, раздался стук в дверь.

— Заходи, Елисей, — негромко сказал я. — Чего скребешься, как мышь в подполе.

Елисей тут же скользнул в кабинет.

— Ну, докладывай. — Я развернулся к нему всем корпусом. — Как там твои подопечные? Не разбежались по кабакам с моим серебром?

Елисей осклабился.

— Обижаешь, князь. Песни, что ты сочинил, — это, я тебе скажу, сила. Народ слушает, рты раззявив. Бабы плачут, мужики кулаки сжимают.

Он подошел ближе, понизив голос, и в его глазах заплясали хитрые бесенята.

— Но я, не только их в дело пустил. Тут такое дело… По Москве сейчас много бродячих ватаг шляется. Гудошники, скоморохи, медвежатники. Пришли на Собор подкормиться, думали, бояре денег дадут, а бояре нынче жадные.

Елисей довольно хмыкнул.

— Так я, князь, к ним людишек заслал. С серебришком и едой.

Я удивленно вскинул бровь.

— Чужих прикормил?

— А то! — Елисей потер руки. — Мои-то — они известные, могут и догадаться, что от тебя поют. А эти — вольные птицы. Им веры больше. Я им условие поставил: кормим до отвала, поим брагой, но петь они будут только то, что мы скажем. И про то, как ты под Нижним стоял насмерть, и про то, как боярская измена царя сгубила, а ты, Старицкий, единственный заступник остался.

— И что, взялись? — усмехнулся я.

— А то ж! — фыркнул Елисей. — Они теперь по всем площадям, по всем кабакам горланят. Частушки про Нагих да Шуйских такие срамные сочинили — уши вянут, а народ хохочет. А следом — грустную, про «Защитников земли Русской», ту самую, твою…

Елисей посерьезнел.

— Раньше скоморохов гоняли, а теперь их народ сам в круг зовет, за стол сажает.

Я кивнул. Елисей сделал отличный ход, а главное — сам!

— Молодец, — сказал я веско. — Хорошо. Продолжай, Елисей. И приглядывай за ними. Если кто из бояр решит скоморохов обидеть или, не дай Бог, перекупить…

— Не успеют, — хищно улыбнулся Елисей. — У нас везде глаза.

— Иди. Работы много.

Когда он вышел, я откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. История трещала по швам, меняя русло. Я ломал этот мир через колено, и он, кряхтя, поддавался.

Оставалось только понять — не сломает ли он меня в ответ.

Следующая неделя проползла, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая меня в муку. Времени на отдых почти не оставалось — я спал урывками, по три–четыре часа, проваливаясь в черноту, чтобы с первыми петухами снова впрягаться в этот воз.

Москва менялась. Если раньше она напоминала растревоженный улей, то теперь превращалась в туго сжатую пружину.

Кремль мы вычистили. В прямом смысле. С площадей смыли кровь, убрали следы погромов, починили выбитые ворота. Стрельцы несли караулы образцово. Пьяных и шатающихся без дела я велел пороть нещадно, и это подействовало лучше любых уговоров.

Но главное происходило за стенами.

В город тянулась «земля».

Скрипели телеги, пылили по дорогам возки. Ехали выборные. Они въезжали в Москву, оглядывались с опаской, но видели порядок. А цены на хлеб хоть и кусались, но, благодаря моим угрозам торговцам, перестали скакать как бешеные.

Тетка Мария тоже не сидела сложа руки. Она развернула такую бурную деятельность, что любой современный пиарщик удавился бы от зависти.

Каждое утро ее возок выезжал из Кремля. Она посещала монастыри, стояла службы, демонстративно раздавала милостыню убогим. Играла роль «Матери Отечества» — строгой, набожной хранительницы традиций. И народ к ней тянулся.

— Старицкие-то свои, православные, — шептались бабы на торгах, когда тетка, величаво кивнув, одаривала очередного калеку серебром. — И племянник ее, князь Андрей, вишь, порядок навел.

Я сидел в Разрядном приказе, заваленный списками прибывших, когда дверь распахнулась без стука.

Афанасий, сидевший у порога, возмущенно вскинулся, но тут же прикусил язык.

В палату влетел запыленный по самые брови гонец. Я узнал его сразу — это был Микита.

Сердце пропустило удар. Если он здесь, значит…

Микита сорвал шапку и, тяжело дыша, поклонился в пояс. Лицо его, покрытое коркой дорожной грязи, сияло, как начищенный таз.

— Княже! — выдохнул он хрипло. — Добрались!

Я медленно встал из-за стола, чувствуя, как отпускает тугая струна внутри, которую я и не замечал все эти дни.

— Где они? — тихо спросил я. — Все целы?

— Все, княже! — Микита утер пот рукавом. — И груз цел. Тяжело шли, обоз велик!

Он выпрямился и радостно оскалился:

— Прокоп велел передать: к обедне будут в Москве! Сейчас коней меняют, чтоб в город въехать с честью!

— Добро, — выдохнул я. — Добро, Микита.