Первым, шурша бумагами, семенил Ян Бучинский.

Следом тяжело ступал думный дьяк Афанасий Власьев, прижимая к груди грамоты. Замыкал шествие воевода Волынский, поправляя перевязь.

— Садитесь, — кивнул я на лавки вдоль стен.

Бучинский уселся за свой стол и тут же начал точить перья.

— Ну, Афанасий Иванович, — повернулся я к дьяку. — Докладывай. Выполнен ли мой наказ по размещению? Народ прибывает?

Власьев кряхтя разложил на столе длинные свитки.

— Едут, князь-батюшка. Со всей земли едут. Вот, — он ткнул пальцем в верхний список. — Сводная роспись. Новгородцы прибыли, псковичи подтянулись. Рязанские выборные на подходе.

— Где селим? — спросил я, пробегая глазами по фамилиям. — Не забыл, что я говорил? Чтобы никакой тесноты и обид.

— Как велено, так и исполняем, — отчитался дьяк. — Торговые подворья в Китай-городе освободили, купцов потеснили малость, но без грабежа, честь по чести. На монастырских подворьях так же, там кельи теплые. А казаков и прочий люд беспокойный — в Замоскворечье, за реку.

— А корм? — вмешался я. — Жалобы есть?

— Никаких. — Власьев довольно погладил бороду. — Житницы государевы открыты. Хлеб, овес, солонину выдаем по спискам. Люди дивятся, князь. Говорят, отродясь такого не было, чтобы выборных за казенный счет кормили досыта. Обычно-то каждый со своим узелком ехал.

— Пусть дивятся, — кивнул я. — Сытый — добрый. Мне нужно, чтобы они помнили: здесь порядок и достаток.

Я перевел взгляд на поляка.

— Ян, что с бумагами по западным посольствам? Разобрал архив?

Бучинский встрепенулся, кланяясь.

— Да, ясновельможный пан… то есть светлейший князь. Все письма разобраны. Переписка с папой, с королем Сигизмундом, с Мнишеками… Все здесь. — Он указал на аккуратную стопку на краю стола. — Есть весьма… любопытные документы о долгах и обещаниях покойного государя.

— Кстати о боярах. — Я поднял глаза на Волынского. — Что с Мстиславским? Негоже бывшему главе Думы в грязи сидеть, переведите его в келью поприличнее. Сухую, теплую. Коли сговорились мы.

— Сделаем, — удивился Волынский. — А кормить как?

— Справно кормить, — приказал я. — С кухни. И в баню его сводите. Пусть отмоют, напарят. Он мне не вшивым доходягой нужен, а в ясном уме.

Власьев переглянулся с воеводой.

— Милостив ты, князь, к смутьянам.

— Милостив, как же… — ухмыльнулся я.

И посмотрел уже на Афанасия.

— Так вот, пошли к нему подьячих. Толковых, с перьями. Пусть пишут все, что он скажет. Каждое слово. Вытрясите из него все.

— Понял, князь-батюшка. — Глаза Власьева хищно блеснули. — Лучших писцов пошлю. К утру целую книгу напишут.

— Вот и добро.

— Матвей Григорьевич, — повернулся я к родственнику. — Как в слободах? Тихо?

— Пока тихо, князь, — ответил тот. — Но народу тьма. Стрельцы ходят дозорами. Думаю, удержим.

— Удержим, — твердо сказал я. — Должны удержать. Ты в оборот наемников бери, я с ними сговорился, и ставь вместе со стрельцами. В кремле и в городе пущай глядят друг за другом.

Я посмотрел на Власьева.

— Ян, пиши указ. Завтра начать перепись выборных в Посольском приказе. Каждому выдавать грамоту с печатью. Без грамоты на Соборную площадь не пускать. Понял?

— Понял, княже. Сделаем.

— Ладно, идите, — махнул я рукой. — Списки оставить мне, — глянул я на Власьева.

Власьев и Волынский поклонившись покинули кабинет.

Я просидел над списками еще с час, вникая в хитросплетения имен и родов. Голова начала гудеть. Нужно было проветриться.

— Ян, иди отдыхай пока. Если понадобишься — кликну.

— Как прикажешь, княже, — поднялся он со своего места, отвесив поклон.

Свернув свитки, я убрал их в ларец и, кликнув охрану, вышел из кабинета.

Коридоры дворца жили своей суетливой жизнью. Сновали слуги с подносами, спешили дьяки с охапками бумаг, гремели сапогами стрельцы. При виде меня все они жались к стенам, ломая шапки.

Но у поворота к лестнице людской поток вдруг запнулся.

Посреди широкого прохода стояла группа бояр. Шубы нараспашку, высокие горлатные шапки, на лицах — смесь спеси и тревоги. В центре, опираясь на посох с серебряным набалдашником, стоял Михаил Нагой.

Увидев меня, они не посторонились. Наоборот, сделал полшага вперед, перегородив дорогу.

— А, князь Андрей Владимирович… — протянул он, и голос его сочился ядом. — Все о благе православных радеешь?

Остальные бояре: Плещеевы, Татевы — криво усмехнулись.

Я остановился в двух шагах от него. Моя охрана за спиной напряглась, положив руки на рукояти сабель.

— Радею, Михайла, — спокойно ответил я. — Пока другие языками чешут да места за столом делят. Дай дорогу.

Нагой не шелохнулся.

— Дорогу? — Он прищурился. — А не широк ли ты стал, князь, чтобы тебе дорогу уступать? Смотрю, распоряжаешься в Кремле, как у себя в вотчине. Не много ли власти на себя берешь без думского приговора?

Толпа в коридоре затихла. Дьяки и холопы вжались в стены, стараясь стать невидимыми. Это был вызов. Публичный.

— Думского приговора? — переспросил я, делая шаг к нему. — А где была Дума, когда Шуйский бунт поднял? Где были вы?

Лицо Нагого пошло красными пятнами.

— Мы государя чтили! — взвизгнул кто-то из его свиты.

— Вы выгоду свою чтили! — отрезал я, повысив голос, чтобы слышали все. — А теперь, когда трон пуст, а город бурлит, смеете спрашивать, по какому праву я порядок навожу?

Я подошел к Нагому вплотную, глядя ему в глаза сверху вниз.

— Я — Калитич, боярин. Я — Старицкий. Рюрикова кровь А ты кто, пес смердящий? Какого ты корня? По какому праву мне дорогу заступаешь? Али забыл, где твое место, так я напомнить могу!

В моих словах звучал металл.

— Пока нового царя Земский собор не выберет — я радею. Я решаю, кому казну открывать и кого на стены ставить.

— Ты не царь! — прошипел Нагой, но в глазах его мелькнул страх.

— Я тот, кто держит свод, чтобы он вам на головы не рухнул, — жестко сказал я. — Если я сейчас вожжи отпущу — завтра здесь начнется такая смута и свара, что вас, бояр, народ на воротах вешать начнет. За все: за голод, за поляков, за ложь вашу. А я могу и в сторонку отойти, — оскалился я и обвел взглядом его притихшую свиту.

— Я здесь, чтобы крови не допустить. Чтобы выборные спокойно съехались и волю свою сказали. И горе тому, кто мне мешать будет. С грязью смешаю и его, и род его!

Нагой сглотнул, его пальцы судорожно сжали посох.

— Пшел вон, — повторил я тихо, но так, что это прозвучало как удар хлыста.

Михаил Федорович поколебался мгновение, но, встретив мой тяжелый, немигающий взгляд, отвел глаза. И отступил в сторону. Медленно, неохотно, но отступил.

— Проходи… князь, — выдавил он.

Я прошел сквозь строй бояр не оборачиваясь, как ледокол. Спиной я чувствовал их ненавидящие взгляды, но это меня не волновало.

«Интересно, кто его настропалил, Бельский? Ну, он вроде не такой идиот. Хитрый, да. Наглый,да. Но не идиот. Или, может, меня на прочность проверяют и хотят, чтобы Нагие об меня самоубились, для многих они выскочки. С другой стороны, тупость нельзя недооценивать», — промелькнуло у меня в голове.

По палатам и кремлю я гулял почти час и размышлял.

Фигуры на доске были расставлены.

Тетка Мария, моя «тяжелая артиллерия», начала свою войну за умы. Наверняка уже сейчас шепчут молитвы за «князя-заступника» в каждом приходе, вбивая в головы простых людей мысль о том, что Старицкие — единственная надежда.

Наемники — эти псы войны — теперь на моей цепи. Дорого, опасно, но надежно. Они не предадут, пока я плачу и пока их ненавидят остальные.

Бояре… Я усмехнулся, вспоминая испуганные глаза Нагого в коридоре. Они напуганы, дезориентированы. Привыкли грызться друг с другом и не понимают, что кто-то может ударить кулаком по столу и пригрозить плахой не ради красного словца, а всерьез.

Впереди ждало самое сложное. Съедутся выборные. И начнется земский собор. Еще бы, такая возможность забраться на трон, на губах появилась усмешка.