Выдержав небольшую паузу, позволил собеседнику осознать глубину проблемы.

— Мне прямо перед Земским собором у войска кусок хлеба изо рта вырвать? Чтобы дети боярские монастырских служек на вилы подняли? Нам бунт нынче ни к чему.

Священник недовольно зажевал губу. Возразить на железобетонную логику церковными догматами не выходило.

— И раз уж мы затеем столь масштабную проверку, — тон мой сделался обманчиво ласковым, — надобно все по закону и по совести устроить. Заодно и глянем по тем же писцовым книгам, как Троице-Сергиева Лавра, да и прочие обители свои угодья за последние годы прирастили.

Игумен заметно вздрогнул. Уверенность окончательно покинула его массивную фигуру.

— Проверим досконально, кто из бояр землицу добровольно на помин души отписывал, а у кого из вдов да сирот голодающих наделы за долги отбирали, — с вежливой, почти участливой улыбкой добил я настоятеля. — Посмотрим да посчитаем, святой отец. Согласны?

Взгляд игумена потускнел. Вместо легкой добычи он только что получил дамоклов меч полномасштабного аудита, нависший над монастырской казной.

— Оставим мирское до лучших времен, — сухо вмешался Иов. Глухой стук посоха о половицы разорвал тягостную паузу. Патриарх благоразумно решил спасти своего подопечного от окончательного разгрома. — Духовные нужды не терпят отлагательств. Церкви нужен новый пастырь, князь. Мы толковали о преемнике. Гермоген Казанский или Исидор Новгородский. Кого изберем?

Старец попытался вернуть контроль над партией, сузив мой выбор до двух заранее заготовленных фигур. Навязать свою игру.

— Дело великое, святейший, — покачав головой, я поднялся со скамьи. — Пастыря всея Руси вслепую не назначают.

Иов нахмурил кустистые седые брови.

— Приглашай их обоих в Москву, владыка. Да еще парочку толковых, уважаемых народом архиереев добавь, — распорядился я будничным тоном, ломая выстроенный кастинг. — Посмотрим на них в деле. Послушаем, какие речи они пастве на площадях говорить станут, как умы буйные успокаивать умеют. Устроим, так сказать, соборные смотрины.

Оправив полы кафтана, коротко, без лишнего подобострастия поклонился духовенству.

— Мир вам, святые отцы. Дела государственные ждут.

Шагнув за порог тяжелой дубовой двери, я оставил позади двух ошеломленных иерархов. Игумен не добился ровным счетом ничего, нажив лишь головную боль и страх. А мудрый старец Иов, полагаю, прямо сейчас осознавал одну простую истину: где на меня сядешь там и слезешь, и лучше договариваться полюбовно.

И подобного шантажа я не забуду, устрою приказ счетных дел и налоговую полицию в одном флаконе. Быстро забегают…

Драгоценное время до Земского собора было выиграно. Оставалось лишь правильно им распорядиться.

Оказавшись в своем кремлевском кабинете, я с наслаждением опустился в кресло. Дверь закрылась, отсекая дворцовую суету, и напряжение, принесенное из патриаршей кельи, начало отпускать. Здесь находилась его территория.

Афанасий Власьев возник на пороге почти мгновенно, в руках были грамоты. Сложив руки на животе, глава Посольского склонил голову и уже хотел начать что-то говорить, но я перебил.

— Афанасий Иванович, — обратился я, опираясь подбородком о сплетенные пальцы. — Отыщи-ка мне подьячего. Только не из твоих молчунов. Нужен самый бестолковый писарь во всем Кремле. Пьющий, болтливый, у которого язык за зубами не держится. Такой, что за лишнюю чарку готов чужую тайну на всю площадь выболтать.

Опытный царедворец лишь удивленно приподнял бровь, но уточнять ничего не стал.

Через четверть часа в кабинет втолкнули тщедушного, помятого мужичка с бегающими глазами. Митька-Свистун, как негромко отрекомендовал его дьяк, мелко трясся, комкая в руках засаленную шапку. Подьячий явно мысленно прощался с жизнью, гадая, за какие прегрешения его приволокли пред светлые очи Старицкого.

— Садись, Митрий. — Я радушно указал на лавку возле маленького стола. — Бери бумагу. Перо. Будешь писать государево дело великой важности.

Свистун судорожно сглотнул. Неуклюже взгромоздившись на край лавки, он дрожащими пальцами обмакнул гусиное перо в чернильницу. Я поднялся с кресла и заложил руки за спину, начиная размеренно вышагивать по кабинету.

— Пиши. «Мы, Великий князь Андрей Владимирович Старицкий… — диктовал я ровным, глубоким голосом, внимательно наблюдая за скрипящим пером, — указуем готовиться к Великим смотринам. Дабы выбрать достойнейшую из достойных, повелеваем созвать в столицу девиц из самых знатных родов…»

Перо замерло. Митька робко поднял глаза, не веря своим ушам.

— Чего встал? Пиши имена, — приказал я, чеканя каждое слово. — Перво-наперво пиши Рюриковичей корень:, Барятинские, Ляпуновы, Татищевых да Ржевских

На лбу писаря выступила испарина. Он, как человек приказной, прекрасно знал местнические расклады. Эти фамилии — высшая аристократия, богатейшие. Вписать их первыми значило признать их скрытые претензии на власть.

— Далее пиши Гедеминовичей, — продолжал вышагивать я, бросая короткие взгляды на потеющего Митьку. — Барятинских, Ухтомских.

С каждым новым именем пальцы подьячего дрожали все сильнее. Капли пота катились по его вискам. Он записывал названия родов, обладающих колоссальным влиянием. Выбор невесты из дома Барятинских обеспечил бы поддержку Юга, а союз с Ляпуновыми дал бы преданность рязанских сабель.

— Ну и старые московские роды добавляй, — присовокупил я, наслаждаясь производимым эффектом. — Тех, кто издревле государству служил. Шереметевых, Морозовых, Шеиных… и остальных по этому списку.

Я внутренне усмехнулся. На Земском соборе они костьми лягут за того, кто пообещал им такой шанс.

Убедившись, что грамота почти закончена, а Митька дошел до нужной кондиции — дышит тяжело, глаза безумные.

Я выдержал театральную паузу и с размаху ударил ладонью по столешнице.

Бах!

Пламя свечи испуганно метнулось в сторону. Свистун подпрыгнул, выронив перо и ляпнул жирную кляксу на пергамент.

— Нет! Повременим! — рявкнул, резко выхватывая исписанный лист из-под носа опешившего писаря. — Негоже мне нынче смотрины устраивать, народ баламутить перед Земским собором. Вот как пройдет Собор — тогда и разошлем!

Скомкав черновик, грамоту бросил на стол.

— Пшел вон! — рыкнул я на Митьку. — И чтоб язык за зубами держал!

Подьячего сдуло из кабинета быстрее урагана. Дверь захлопнулась.

Власьев, все это время безмолвной тенью стоявший у стены, озадаченно пожевал губами. Сперва на его лице читалось искреннее непонимание. Но шестеренки в голове закрутились быстро. Взгляд дьяка внезапно прояснился.

— Да он… — восхищенно выдохнул Афанасий Иванович. — Он же… К вечеру уже во всех кружалах Китай-города шептать будет, кому грамоты о смотринах писаны!

— Именно, Афанасий. — Я опустился обратно в кресло, чувствуя приятную усталость от блестяще разыгранной партии. — Слух пойдет по Москве, как лесной пожар. А там и до нужных теремов доберется.

Власьев тихо рассмеялся, качая головой.

— Изящно, княже. Ох и изящно. Забегают, засуетятся…

— Так грамот не было. Я им ничем не обязан, — улыбнулся я, глядя на смятый комок пергамента. — Но услышав, сами меня кликать будут.

Улыбка Афанасия Власьева еще не сошла с губ, когда тишину кремлевского кабинета разорвал надсадный, тягучий скрип несмазанных осей. Тяжелый гул прокатился по брусчатке внутреннего двора, заставив слюдяные оконца мелко задребезжать в переплетах.

Оставив дьяка переваривать запущенную интригу со смотринами, я распахнул створку окна.

Внизу были распахнуты Спасские ворота, пропуская длинную вереницу подвод, укрытых грубой рогожей. Лошади хрипели, мотая мордами и роняя клочья пены на камни. Стража суетливо оттесняла зевак. Воздух наполнился гомоном десятков голосов, руганью возниц и лязгом оружия.

Обоз прибыл. Тот самый, за которым я посылал дядьку Поздея и Скопина.

Накинув на плечи легкий опашень, быстро миновал переходы дворца и спустился на Красное крыльцо. Навстречу по каменным ступеням уже поднимались двое.