Предстояло решить проблему перевода. Единственный человек в Кремле, способный разобрать ляшскую вязь со всеми ее двойными смыслами — Ян Бучинский. Бывший секретарь покойного царя умен, наблюдателен и цепко держится за собственную жизнь. Однако доверять ему перевод столь серьезного документа мне не хотелось. Слишком велик для него соблазн утаить часть правды или переиначить слова бывшей государыни.

Решение созрело быстро, выстроившись в интересную комбинацию. Утром созвать малый совет и заставить Бучинского зачитывать послание Мнишек при них, эффект превзойдет любые ожидания.

Открытая демонстрация моего доверия. Могут и совет хороший дать, и разделить ответственность за дальнейшую судьбу строптивой польки.

Федотко по-прежнему безмолвной тенью стоял у дверей, сливаясь с темнотой кабинета. Казак терпеливо ждал приказа, застыв изваянием.

— Глаз с ее покоев не спускать, — нарушил я тишину.

— Сделаем, княже, — рокотнул десятник, чуть склонив голову. В его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — Мышь не прошмыгнет.

— Ступай, Федот. Твоя верность не забудется.

Он бесшумно растворился за дверью. Аккуратно свернув грамоту, я спрятал ее за пояс. Ночь брала свое, требуя урвать хотя бы пару часов сна.

Рассвет застал меня на ногах. Утренняя служба в соборе прошла как в тумане. Пламя свечей подрагивало от сквозняков, выхватывая из темноты строгие лики святых, но мысли мои были далеко от молитв. Я чувствовал на себе цепкие взгляды бояр. Слух о привезенной казне Шуйских уже облетел Кремль, и теперь каждый из них прикидывал, какой кусок этого пирога удастся отщипнуть.

Едва патриарх Иов произнес последнее «аминь», я коротким кивком велел ближним следовать за мной.

Кремлевские палаты встретили нас привычной прохладой. В кабинете все уже было готово: на тяжелом дубовом столе ждали кубки с холодным квасом, а у дверей застыли мои сторожа. Первыми вошли Воротынский и Одоевский, за ними, негромко переговариваясь, Хованский и Волынский. Дядя Поздей занял место по правую руку от моего кресла, а Олег остался у входа, прислонившись плечом к косяку. В его позе угадывалась пружинистая готовность к действию, а рука привычно покоилась на эфесе сабли.

— Знаю, о чем ваши думы. Золото Шуйских в сохранности, дьяк Власьев ведет счет, и позже мы обсудим нужды. Но нынче есть дело поважнее, — произнес я, опускаясь в кресло. Голос прозвучал сухо, по-деловому.

Бояре переглянулись. Воротынский недовольно дернул бровью — разговор о деньгах он явно считал первостепенным. Одоевский же, напротив, подобрался, почуяв неладное.

Я медленно извлек из-за пазухи грамоту с разбитой печатью Мнишеков и положил на центр стола.

— Эта грамотка была перехвачена ночью. Писана рукой вдовы Дмитрия Иоанновича.

В комнате мгновенно стало тихо. Взгляды бояр впились в бумагу, словно в живую змею.

— Олег, приведи Яна, — бросил я в сторону двери.

Дядя оттолкнулся от косяка и вышел. Спустя десяток минут он вернулся, буквально втащив в палату Яна Бучинского. После чего толкнул поляка в центр комнаты.

— Подойди, Ян, — указал я на письмо. — Здесь польская вязь. Твоя задача проста: переведи нам слово в слово то, что изволила отписать Марина Юрьевна послу Гонсевскому.

Бучинский сглотнул, глядя на пергамент. Его пальцы потянулись к листу, но он тут же отдернул их, поймав тяжелый взгляд Олега. Мой дядя демонстративно сдвинул саблю в ножнах. Металл звякнул в тишине особенно отчетливо.

— Смотри внимательно, Ян. — Мой голос стал тихим и вкрадчивым. — Ошибешься в слове, решишь слукавить или скрыть истинный смысл… — И покосился на Олега. — Нам не нужны домыслы. Нам нужна правда.

Бучинский подобрался и взял письмо. Он читал долго, шевеля губами, бледнея с каждой секундой. Бояре подались вперед.

— «Светлейшему пану Александру Гонсевскому…» — начал Ян сиплым голосом. — Она пишет… Она просит защиты у короля Сигизмунда. Пишет, что Москва полна изменников и ее жизнь в опасности. Она молит забрать ее…

Он запнулся. Глаза его забегали, он попытался опустить письмо.

— И все? — Я чуть прищурился. — Ян, ты ведь умный человек?

Бучинский вздохнул и почти прошептал:

— «Молю пана о немедленном спасении… ибо несу под сердцем плод от государя Дмитрия. Наследник московского трона не должен погибнуть от рук бунтовщиков».

В кабинете воцарилась такая тишина, что стал слышен сухой треск догорающей свечи. Лицо князя Воротынского, еще недавно пышущее спесью, сделалось белым, как свежий пергамент. Иван Никитич Одоевский судорожно перекрестился, вцепившись побелевшими пальцами в седую бороду.

Если Марина действительно носит под сердцем плод от покойного Дмитрия, все здание легитимности, которое я так тщательно выстраивал, разлетится в щепки. Земский собор превратится в фарс, а мы — в мятежников, крадущих трон у законного младенца. Вмиг за стенами Кремля вспыхнет такое пламя…

— Наследник… — сипло выдавил Воротынский, обводя присутствующих остекленевшим взглядом. — Коли так, то и собору не бывать. Кровь государева, хоть и ляшская наполовину.

Я невольно усмехнулся, глядя на это сборище напуганных князей. Внутри проснулась ледяная расчетливость. Всякая грамота требует проверки, прежде чем платить по ней полновесным серебром.

— Рано панихиду по собору запели, бояре. — Мой голос прозвучал подчеркнуто сухо. — Прежде чем признавать, надобно проверить.

Я повернулся к двери и властно махнул рукой стражнику:

— Кликните Елисея. Живо!

Спустя пару минут в палату скользнул Елисей.

— Слушай наказ, Елисейка. — Я подался вперед, понизив голос. — Дмитрий погиб в мае. Нынче — начало июля. Два месяца прошло. Надо проверить, не тяжела ли плодом Марина Юрьевна. Надо вызнать правду.

Князья недоуменно нахмурились.

— Ступай к теремам, найди прачек да сенных девок, что за бельем вдовы следят, — продолжил я, чеканя слова. — Тряхни их как следует. Нужно знать все о крови ее. Приходила ли в июне? Пришла ли в июле? Ежели кровоточит — значит, в чреве пусто.

В палате стало нестерпимо душно. Волынский густо покраснел, Одоевский и вовсе отвернулся к окну, яростно зашептав молитву. Для этих людей, привыкших к высокопарным речам о божественном провидении, прямое обсуждение женских нечистот выглядело как святотатство.

— Помилуй, Андрей Владимирович! — воскликнул Хованский, всплеснув руками. — Опомнись! Негоже в такое непотребство вникать. О грехе толкуешь, о срамном!

— Нам истина нужна, бояре, а не святость. — Я резко выпрямился, и сабля Олега у двери предостерегающе звякнула о косяк. — Если мы поверим этой лжи сейчас, завтра она разнесет державу похлеще порохового погреба. Погибнет земля православная под ляхами!

Елисей коротко кивнул, в его глазах не было ни тени смущения — лишь деловой азарт. Он без лишних слов развернулся и покинул комнату.

Оставлять бояр со своими страхами было категорически нельзя. Страх рождает глупость, глупость — панику, а паника в Кремле — это верный путь к бунту. Их нужно было занять. Жестко и плотно.

— А пока ждем вестей, займемся делом. — Я поднялся, обрывая повисшую тишину. — Казна Шуйских сама себя не перепишет.

Этот день вымотал всех. Мы перебрались в Казенный приказ. Я намеренно загрузил Воротынского, Одоевского и остальных рутиной: заставил сверять списки мехов, оценивать серебряную чешую, торговаться с дьяком Власьевым за каждую полушку на нужды. Бояре ругались, считали, потели, перекрикивали друг друга, и времени на мысли о ляшском наследнике у них просто не оставалось.

Но для меня эти часы тянулись как густая патока. Внешне я оставался ледяной скалой, методично вникая в цифры и ставя подписи, но внутри каждый удар колокола на Спасской башне отдавался глухим напряжением.

Сумерки уже начали сгущаться, когда мы вернулись в кабинет, и следом туда же шагнул Елисей. Он вошел уверенно, на его лице играла едва заметная циничная усмешка человека, который точно знает, что победа на его стороне.