— Здесь ровно половина долга чистым серебром, — сказал я, глядя, как округляются глаза голландца. — Вторую половину ты должен был уже получить рухлядью. — И я посмотрел на Власьева, который тут же кивнул.

Ян Питерсон недоверчиво потянул к себе один из мешков, развязал тесемку и заглянул внутрь. Достал тускло блеснувшую монету, попробовал на зуб.

— Ваша светлость… — пробормотал он, переводя ошарашенный взгляд с монет на меня, будто и не верил, что я выполню уговор.

— Мое слово верное, — усмехнулся я. — Купцы должны знать: с князем Старицким дела вести выгодно. Но позвал я тебя не только долг отдать. Поговорить надо. О деле куда большем, чем пара сотен пищалей.

Голландец мгновенно подобрался.

— Слушаю вас со всем вниманием, светлейший князь.

Я подался вперед, сцепив пальцы в замок.

— Расскажи мне о вашей компании, как там она зовется? Да не сказки для зевак, а суть. Кто в нее войти может? На каких условиях? И какова выгода?

Питерсон крякнул, явно не ожидая такого поворота. Чтобы русский боярин интересовался устройством европейского акционерного общества? Такого в его практике еще не бывало.

— О, это великое предприятие, князь! — с гордостью начал он. — Наши Генеральные Штаты дали компании право торговать от мыса Доброй Надежды до самого Магелланова пролива! Мы строим корабли, нанимаем войска, можем даже объявлять войну и заключать мир от имени республики! А пайщиком может стать всякий, кто внесет свою долю в капитал. Выгода… — он прищелкнул языком. — Выгода от пряностей и шелка бывает такова, что на один гульден можно получить десять!

— Всякий, говоришь? — Я прищурился. — А если русские купцы захотят в вашу компанию войти? Пай внести, долю малую выкупить, людей своих посадить?

Питерсон поперхнулся воздухом. Он уставился на меня так, будто я предложил ему слетать на Луну.

— Русские… в компанию? — пробормотал он, нервно теребя кружевной воротник. — Светлейший князь, это… это неслыханно. Господа в Амстердаме — они люди жесткие. Дело это непростое, и, признаться, от меня тут ничего не зависит. Но если и смогут… то это будет стоить очень, очень дорого. Да и зачем им делиться?

— А затем, Ян, — мой голос стал тихим и вкрадчивым, — что я могу предложить вашим господам не просто золото или серебро, а то, ради чего они удавятся.

Голландец замер, боясь дышать.

— Если мои купцы войдут в вашу компанию, — чеканя каждое слово, произнес я, — эта компания получит беспрепятственную дорогу. Волжский путь. В Персию. За шелком. Без нападений, под охраной, и с такими смешными пошлинами, что ваши барыши взлетят до небес. Вам больше не придется огибать полмира и топить корабли в океане.

Глаза Питерсона стали размером с те самые серебряные монеты. Путь в Персию через Русь был мечтой всей Европы. Англичане годами бились за это право и получали отказ.

— Иисусе милосердный… — выдохнул он, хватаясь за сердце. — Это… об этом нужно разговаривать в Амстердаме! Срочно!

— Вот и поговоришь, — удовлетворенно кивнул я, откидываясь на спинку кресла. — Как корабли свои в обратный путь снаряжать будешь, возьмешь с собой моих людей. Пару–тройку толковых русских купцов да десяток отроков побойчее. Купцы с вашими беседу поведут, а отроки пусть смотрят, как у вас дела делаются, навигации да торговому счету учатся. Согласен?

— Я… я почту за честь, светлейший князь! — Питерсон вскочил и отвесил такой поклон, что едва не ударился лбом о пол.

Он уже видел себя сказочно богатым человеком, принесшим на родину такой контракт.

— Вот и славно. Ступай, Ян. Только не спеши, все продумай, да и мне людей надо подобрать. А дел нынче много. Еще поговорим, как все готово будет.

Когда счастливый, слегка ошалевший голландец скрылся за дверью с моими сторожами, что помогли нести серебро, Власьев шумно выдохнул и подошел к столу. На его лице читалось крайнее недоумение.

— Княже, Андрей Владимирович… — Дьяк почесал затылок. — Не взыщи за дерзость, но на кой ляд нам это сдалось? Отроков за море слать, в компанию их басурманскую проситься… Зачем нам туда лезть? Они ж и так сами все привозят! Сиди на торгу да пошлину собирай.

Я посмотрел на главу приказа. Умный мужик, хитрый, но мыслит пока масштабами одного амбара.

— Привозят-то привозят, Афанасий Иванович, — вздохнул я. — Да только цены ломят такие, что впору без штанов остаться. А главное — мы берем лишь то, что они изволят нам привезти. А я хочу сам выбирать. Хочу мастеров заморских переманивать. Хочу, чтобы наши купцы сами по морям ходили и диковины возили без посредников.

Я встал и подошел к окну.

— И потом, англичанам пора кукиш показать. Столкнем их лбами с голландцами — нам же выгоднее будет.

— Опасно это, княже, — покачал головой Власьев. — За море нашим людям ходить — сгинут.

— Потому я в их компанию и лезу, — усмехнулся я. — Наших там мало, а под защитой такой силищи торговать куда безопасней. Их компания наших купцов в заморских портах щитом прикроет. Дело это тяжелое, долгое, но жутко интересное, Афанасий Иванович. Будет у Руси своя заморская торговля! А пока… надо крепко подумать, кого с Яном отправить. А там глядишь и свой флот будет, что по морям да окиянам ходит станет. Да и опять же пускать можно по-разному, а коли наши купцы там будут то и они могут ходить по пути этому компания то одна, — оскалился я.

Власьев только крякнул, восхищенно покачав головой, и принялся собирать бумаги.

Остаток дня пролетел как один миг, смазавшись в бесконечную карусель лиц, челобитных, указов и распоряжений. Работал на износ, расставляя фигуры на доске. К вечеру я чувствовал себя так, словно меня прожевали и выплюнули. Спина гудела, в глазах песок.

Бросив все дела, я приказал истопить баньку. Жаркая, пахнущая березовым веником и квасом парная выгнала из тела усталость, а из головы — тяжелые мысли об интригах. Ледяная вода из ушата вернула ясность ума. Я проспал эту ночь как убитый, без сновидений и тревог.

А когда открыл глаза, в слюдяное окно уже било бледное, стылое солнце. Наступал новый день. День, который обещал быть еще жарче предыдущего.

А утро началось не с колокольного звона и не с мирного завтрака.

Я едва успел выпить кружку горячего сбитня, когда дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся Василий Бутурлин. За его плечом маячил бледный, трясущийся как осиновый лист мелкий подьячий с чернильным пятном на щеке.

— Княже! — с порога выпалил Василий, забыв про чинные поклоны. Я ведь сам просил его держать ухо востро и слушать, о чем шепчутся дворовые. — Беда в Аптекарском приказе! Бунт!

Я медленно поставил кружку на стол. Слово бунт всегда пахло большой кровью.

— Какой еще бунт? — не понял я.

— Лекари! — Бутурлин вытолкнул вперед дрожащего подьячего. — Сказывай, ехиднина, что там у вас стряслось!

Подьячий рухнул на колени, комкая на груди шапку.

— Князь… Не вели казнить! Лекари да костоправы, кои после учебы должны по полкам пойти… Отказываются подорожные грамоты брать! Кричат, не пойдем в грязь да под сабли, не по чину им!

— А глава приказа что? — прищурился я. — Боярин Бельский онемел или оглох?

— Боярин Богдан Яковлевич сидят-с… Усмехаются. Говорят, не их это ума дело, людишки, мол, свободные.

Ах ты ж, старый интриган! Не простил, значит, огородных работ. Решил ударить исподтишка, саботировать.

— Дядя Олег! Елисей! — рявкнул я, вскакивая из-за стола. — Десяток сторожей со мной! Идем лечить лекарей и вправлять кости костоправам.

Через четверть часа мы уже входили в палаты Аптекарского приказа. Здесь густо пахло сушеными травами и… откровенным страхом. В просторных сенях толпилось с десятка два молодых мужиков в добротных кафтанах. Увидев меня в окружении вооруженной до зубов охраны, толпа мгновенно стихла и подалась назад.

Я прошел сквозь них, как ледокол, и распахнул двери в главную палату.

Богдан Бельский сидел за массивным столом, перебирая какие-то свитки. Увидев меня, он неспешно поднялся. На его губах играла ехидная, торжествующая ухмылочка человека, который уверен, что поймал врага в капкан.