— Встань. — Я поморщился, отступая на шаг. — Знаю я про царский наказ. Потому и не виню.

Илья издал сдавленный всхлип, но я тут же поднял руку, останавливая его излияния.

— Прощаю, да не до конца. Доверие, Илья, просто так не вернешь. Как я и сказал, здесь останешься.

— Век не забуду, светлейший князь! — Илья перекрестился дрожащей рукой. — Землю рыть буду, а все вызнаю! Дворы вылижу! Ни одна муха без твоего ведома не пролетит!

— Иди уже, — устало махнул я рукой. — Прокоп, подводы с казной на мое подворье, в отдельную клеть под замок, и сторожей приставь.

— Исполню, княже, — поклонился Прокоп.

Дверь за ними тяжело закрылась, отсекая нас от дворцовой суеты.

В Дед Прохор кряхтя поправил сползший пояс, а дядя Олег у окна недовольно цокнул языком, провожая взглядом закрывшуюся створку.

Я прошел к своему креслу и тяжело рухнул в него, с силой потирая виски. Вся моя холодная, бесстрастная маска вершителя судеб слетела в одно мгновение.

— Жаль серебра, Андреюшка, — глухо прохрипел дед, нарушив тяжелую тишину. — Немалую казну тати умыкнули.

Я резко убрал руки от лица и вскинул на деда потемневший взгляд.

— Да бес с ним, с серебром, деда! — с досадой вырвалось у меня. — Плевать я хотел на это серебро. Еще наживем! Вон, стекло продадим.

Я вскочил на ноги, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Мне кони нужны! — Я с размаху ударил кулаком по дубовой столешнице, так что звякнула чернильница. — Не просто под седла. Я же Илью за жеребцами да кобылицами посылал! На развод! Есть у меня конечно, но мало.

Дядя Олег нахмурился, отходя от окна:

— Дались тебе эти кобылицы, племяш. У ногайцев купим или у татар, как обычно. Завсегда так делали. Пригонят табун из степи — выбирай не хочу.

— Вот потому и через пень колоду все, что завсегда! — огрызнулся я, нервно меряя шагами кабинет. — Мы от чужих табунов зависим, как младенец от мамкиной юбки! Чуть что — война, засуха или просто хан не с той ноги встанет, — татары цены втрое задерут или вовсе коней не дадут. А нам свои нужны! Чтобы Русь сама себя обеспечивала! А мы от них зависим, сами с ними воюем и сами же платим… Вот радость-то.

Я остановился напротив них, тяжело дыша.

— Да, опять же, они степные, легкие. Сами видели, на чем ляхи ездят. Не чета тем. Нам такие и надобны. Ляхи-то нам не продадут столько табунов или такую цену заломят, что на паперть иди. И где взять?

Вопрос повис в воздухе. Дед мрачно жевал губу, а дядя Олег задумчиво скреб подбородок.

Тяжелую, вязкую тишину кабинета разорвал скрип дверных петель.

Мы разом обернулись. На пороге стоял Афанасий Иванович Власьев. Выглядел он встревоженным, седая бородка всклокочена, а к груди он бережно прижимал пухлую стопку бумаг.

— Не вовремя я, князь? — Власьев замялся у порога, переводя взгляд с моего хмурого лица на насупившихся деда и дядю.

— Заходи, Афанасий Иванович. — Я с тяжелым вздохом опустился обратно в кресло. — У нас нынче что ни весть, то не вовремя. Рассказывай.

Дьяк торопливо прошел к столу и, подавшись вперед, заговорил вполголоса:

— Поляки, княже. Посол Сигизмундов, Александр Гонсевский, гонцов тайно из Москвы выслал. С грамотой к королю.

Я мгновенно подобрался, отгоняя прочь мысли о лошадях.

— Давно ли выехали?

— Сегодня поутру, — быстро ответил Власьев. — Едва ворота отворили. Отряд небольшой, четверо всего. О двуконь пошли, налегке, чтоб сподручнее и быстрее скакать было. Токмо доложили мне о том.

Четверо. Гонсевский, видать, решил не привлекать внимания большим отрядом, надеясь, что проскользнет незаметно. Что в той грамоте — гадать не нужно: либо войска просит, либо инструкций, да докладывает о произошедшем. И то и другое мне сейчас поперек горла.

— Дед. — Я резко повернулся к родичу.

Тот подобрался, мгновенно считывая мой настрой.

— Собери три десятка. Из тех, кто в седле как влитой сидит и саблей машет без промаха. — Мой голос звучал холодно и размеренно. — Пусть прямо сейчас пускаются вдогонку. Три десятка даю, потому что неизвестно еще, какой дорогой поляки пойдут. Если след потеряют, пусть разделятся, но нагонят.

— А с поляками что делать, коли догоним? — деловито, без тени эмоций уточнил дед.

— Грамоту, что королю везут, забрать нетронутой и доставить мне. — Я выдержал тяжелую паузу, глядя деду в глаза. — А сами гонцы… Места у нас дикие, леса густые. Разбойного люда по трактам гуляет в достатке. Заблудились поляки. Сгинули. Чтобы ни один не ушел и не выплыл потом.

Дед хищно оскалился в бороду. В его глазах блеснул огонек.

— Сделаем, Андреюшка. Они и пикнуть не успеют. В лесу следов не сыщешь.

Он тут же круто развернулся и, не теряя ни секунды, покинул кабинет, чеканя шаг. Тяжелая дверь за ним с глухим стуком закрылась.

Я же перевел взгляд на Власьева. Дьяк нервно сглотнул, явно впечатленный тем, как буднично я принял решение.

— А это что за талмуд ты к сердцу прижимаешь? — кивнул я на пухлую стопку бумаг в его руках, возвращая разговор в мирное русло.

На губах дьяка мелькнула бледная, но на этот раз вполне довольная усмешка. Он аккуратно, почти с благоговением положил бумаги передо мной на стол.

— А это, княже, плоды твоего милосердия. — Власьев многозначительно прищурился. — Допросные листы. Отмыли мы князя Федора Ивановича Мстиславского, как ты и велел. В баньке попарили, чистую рубаху дали, чарку вина поднесли.

Я взял верхний лист. Мелкая, убористая вязь строчек, написанных подьячим, пестрела именами и датами.

— Запела пташка? Выполнил уговор?

— Еще как запела! — усмехнулся Власьев. — Как на духу все выложил. Кто Шуйскому ворота открывал, кто серебро по посадам раздавал…

Дьяк наклонился ближе, и глаза его алчно блеснули:

— Он схроны свои выдал, княже. Как и говорено было. Сдержал свое слово.

Дядя Олег у окна крякнул и негромко произнес:

— Вот тебе и кони, племяш…

Я пробежался взглядом по первым строчкам.

— Добро, Афанасий Иванович. Добрую службу сослужил. Оставь это мне. Как останусь один, сяду в тишине да изучу. А уж потом решу, чьи головы с плеч полетят и кого за серебром отправлять. А пока… Зови-ка мне сюда заморского гостя. Яна Питерсона. Будем долги отдавать да новые дела крутить. Дядя, беги на подворье к Прокопу, привезите мне часть казны. Пересчитайте, чтобы было пять тысяч сто рублев, и сюда. Да тихонько, со сторожами.

Они тут же покинули кабинет, оставляя меня одного в тишине. Разбираться со словами Мстиславского не хотелось, и, немного посидев, я начал прокручивать в голове, как строить беседу с Яном и чего можно из него выбить полезного для государства и меня лично.

Спустя час появился дядя, и в комнату внесли несколько сундуков, полных серебра.

— Все исполнил, Андрей, считать умаялись, три раза вновь начинали, — хмыкнул он, усаживаясь на лавку.

— Славно, — улыбнулся я, подбадривая его.

Спустя еще полчаса дверь отворилась, и на пороге появился Ян Питерсон. Голландец выглядел напряженным. В его умных, чуть навыкате глазах читалась настороженность: когда правитель зовет кредитора это может закончиться либо богатым кушем, либо плахой. Следом за ним скользнул Власьев.

Ян снял свою шляпу с широкими полями и отвесил глубокий, изящный поклон, метя перьями пол.

— Князь Андрей Володимирович, — произнес он с легким акцентом. — Явился по вашему зову.

— Проходи, Ян, присаживайся. — Я указал ему на лавку. — В ногах правды нет.

Голландец осторожно сел, расправляя полы темного камзола, и выжидательно посмотрел на меня. Власьев замер у стены, сложив руки на животе. Дядя прищурился и чуть выдвинулся вперед, вставая между мной и им, но не мешая.

— Я человек слова, Ян, — начал я без долгих предисловий. — Ты привез мне мушкеты. Я обещал заплатить.

Я кивнул дяде. Он подошел к сундукам и, кряхтя от натуги, вытащил на стол восемь увесистых кожаных мешков. Серебро звонко стукнуло о дубовую столешницу.