— А-а, князь Андрей Володимирович, — протянул он, разводя руками. — Пожаловал-таки. А у нас тут, видишь ли.

— Вижу, Богдан Яковлевич. — Мой голос был ровным, как лед. — Почему твои люди царский указ не исполняют? Как указал еще Иоанн Васильевич, и справно все было!

— Так ведь… — Бельский картинно вздохнул. — Люди свободные, князь. Не холопы чай. Их право. Не хотят они в полки на кровь и грязь идти. Хотят в Москве, бояр да люд лечить. Не могу же я их силой в телеги забросить? Покон не велит.

Ну-ну.

Я развернулся к распахнутым дверям, в которые испуганно заглядывали бунтующие выпускники, и вышел к ним в сени.

— Кто здесь отказывается ехать? — не повышая голоса, спросил я. Но в звенящей тишине приказа мой голос ударил, как хлыст. — Вы получаете знания, земля — лекарей в полках, дабы люди воинские от хворей не страдали. Кто пойдет на попятную?

Толпа дрогнула. Большинство из них, поймав мой тяжелый взгляд, тут же потупились. Жить хотелось всем.

— Поедем, княже… — раздались нестройные голоса из задних рядов. — Бес попутал… Возьмем грамоты…

Но впереди остались стоять пятеро. Одеты богаче прочих — явно из зажиточных посадских или купеческих сынков. Они чувствовали за спиной незримую поддержку Бельского и потому держались нагло.

— Не поедем! — выкрикнул самый рослый из них, с дерзким прищуром. — Мы люди вольные! Где хотим, там и лечим! Негоже нам, ученым людям, со стрельцами вшей кормить!

Дядя Олег за моей спиной глухо зарычал, положив ладонь на эфес сабли. Но я поднял руку, останавливая его.

Заложил руки за спину и начал медленно прохаживаться перед пятеркой бунтарей.

— Вольные, говорите? — задумчиво протянул я. — Что ж, давайте рассудим, по справедливости. Вольным людям — вольный счет.

Я остановился напротив рослого.

— Казна кормила. Постель и крышу над головой давала? Давала. Травы лечебные, зелья дорогие из-за моря для вашей учебы покупала?

Парни нахмурились, не понимая, куда я клоню.

— Опять же, учили вас, олухов, уму-разуму, — чеканя каждое слово, продолжал я. — Это казенный кошт. А раз вы служить отказываетесь… Значит, возвращайте долг в казну.

— Какой долг? — побледнел один из упертых.

— Полный, — ласково улыбнулся я. — На каждого из вас казна потратила… ну, скажем, по пятьдесят рублев серебром. Так за это время могли иных обучить, время-то ушло. Это еще пятьдесят рублев. А теперь новых учить. Опять же, пятьдесят рублев.

Пятеро бунтарей пошатнулись, словно я их обухом по голове ударил. Сумма была астрономической. Неподъемной для них.

— У нас нет таких денег, княже! — взвизгнул рослый, теряя всю свою спесь.

— Знаю, — кивнул я все с той же ласковой улыбкой, от которой веяло могильным холодом. — А раз денег нет, долг переходит на семью. Отцов, братьев, дядьев.

Я сделал паузу, наслаждаясь тем, как краска стремительно покидает их лица. Бельский в дверях палаты тоже подобрался, предчувствуя неладное.

— Завтра же весь ваш род: и ближние, и дальние родичи отправятся в Сибирский приказ, — жестко припечатал я. — Будете соболя в тайге бить, пока до последней копеечки долг казне не выплатите. Да лечить уж там.

До лекарей наконец дошел весь ужас ситуации. Одно дело — самому на конюшне под плети попасть за строптивость. И совсем другое — пустить по миру десятки своих родственников. Родня ведь им этого не простит — живьем сожрет прямо по дороге в Сибирь.

Рослый рухнул на колени первым, взвыв в голос. За ним повалились остальные.

— Прости, княже! Поедем! Куда прикажешь, поедем! Хоть к черту на рога! — Они поползли ко мне, пытаясь целовать сапоги, но охрана жестко отпихнула. — Бес попутал! Это не мы! Это все он!

Рослый трясущейся рукой ткнул в сторону дверей, прямо на побелевшего Богдана Бельского.

— Это боярин Бельский нас науськал! Сказал, стойте на своем, ничего вам не будет!

В сенях повисла мертвая тишина. Я медленно перевел тяжелый взгляд на Бельского. Боярин стоял, приоткрыв рот, словно рыба, выброшенная на берег. Он понимал: его только что сдали с потрохами. Публично. Теперь я имел полное право взять его за жабры. Бельский ждал, что я прикажу его вязать.

Но я решил его не трогать. Бояре в Думе и так напуганы моими действиями и смертью Шуйского, не стоит перегибать палку и загонять зверя в угол перед Собором. Оставить его униженным и растоптанным — куда эффективнее.

Я отвернулся от раздавленного Бельского и посмотрел на рыдающую на полу пятерку.

— Вы свое слово, как свободные люди, сказали. — Мой голос разнесся под сводами приказа, вбивая гвозди в крышку их гроба. — Отказались. А я сказал свое. И мое слово твердое. В полки я вас больше не пущу, предавшим раз веры нет.

Я повернулся к дяде Олегу.

— В кандалы их. И в Сибирь. А долг взыскать с семей, имущество отписать в казну.

Сенцы взорвались животным воем умоляющих лекарей. Их крики, казалось, были слышны и в Замоскворечье, служа наглядным уроком каждому, кто решит поиграть с государством в азартные игры.

Я развернулся и пошел к выходу. Краем глаза заметил, как Богдан Бельский бессильно осел на лавку, обхватив голову руками. Он был уничтожен.

Государственные деньги — это не шутка. И теперь в Москве это усвоят все. И что со мной не стоит играть!

С этой мыслью я возвращался в Кремль. Едва перешагнул порог своего кабинета, как понял: завтрак отменяется. За моим столом, по-хозяйски сложив руки на столешнице, сидела тетка Мария. Черная монашеская ряса делала ее похожей на грозную хищную птицу.

Перед ней в свете свечей был развернут длинный, исписанный убористой вязью свиток.

— Долго же ты ходишь, Андреюшка, — сухо поприветствовала она меня, даже не подумав подняться. — Я тут сижу жду.

Я со стоном опустился на лавку напротив, жестом отсылая стражу за дверь.

— Тетушка… Забот много ни поесть, ни поспать времени нет.

— Поспишь, — отрезала она. И властно постучала сухим, унизанным перстнями пальцем по развернутому свитку. — А пока смотри сюда. Я свое слово сдержала.

Я нехотя поднялся и, подойдя, склонился над столом, щурясь. Свиток пестрел именами, названиями родов и вотчин.

— Вот, — с гордостью произнесла тетка, и в ее глазах блеснул почти девичий азарт. — Двадцать девок. Самые родовитые, самые здоровые. Кровь с молоком! Но главное они, племяш. За каждой из этих девиц — голоса их отцов, дядьев и братьев на Земском соборе. Сильные рода, что и тебя смогут поддержать.

Я устало потер переносицу. Опять эта песня.

— Тетушка, ты как себе это представляешь? — Я откинулся назад. — У меня Земский собор на носу. А ты мне предлагаешь хороводы водить? Да и знаю я эти списки. На бумаге они все как одна лебеди белые да раскрасавицы. А привезут — то косая, то рябая, то в голове мякина.

Тетка Мария снисходительно хмыкнула. В этом звуке было столько превосходства многоопытной интриганки над наивным юнцом, что я даже поперхнулся заранее заготовленными аргументами.

— А кто тебе сказал, Андреюшка, что мы вслепую выбирать будем? — Она подалась вперед, и пламя свечи отбросило на стену резкую, угловатую тень. На ее губах заиграла тонкая, воистину змеиная улыбка.

Я непонимающе нахмурился:

— Не вслепую? Так ты же сама предлагаешь…

— Я предлагаю смотрины объявить! — перебила она меня, и ее глаза хищно сузились. — С царским размахом! Разошлем грамоты по их дворам. Пусть готовятся, шьют сарафаны из золотой парчи, вплетают жемчуга в косы. Пусть собирают приживалок, мамок, нянек…

— Пока они соберутся, пока приедут! — возмутился я, чувствуя, как ускользает логика.

— Вот именно! — Инокиня Марфа торжествующе хлопнула ладонью по столу. — Пока они соберутся, пока приедут на эти твои смотрины… Земский собор уже начнется и закончится!

До меня вдруг дошел весь чудовищный, гениальный в своей простоте замысел моей родственницы.

— А их родичи… — медленно проговорил я, глядя на тетку совершенно иным взглядом.

— А их родичи тем временем за тебя глотку рвать будут! — закончила она, победно вскинув подбородок. — Каждому из этих двадцати будет мерещиться шапка Мономаха на голове его внука! Каждый будет думать, что именно его дочка станет государыней. И чтобы не упустить такой куш, они на Соборе костьми лягут, но продавят твое избрание. А кто против слово скажет — того они сами же в клочья порвут, без нашего участия!