Потом Клер Стар стоит подле почтенной учительницы алхимии, что выгнала меня с занятий пару дней назад перед нашим первым с Пирожкой поцелуем. Женщина странно косится на меня, мне не слышно, читаю буквально по губам: «Держись от него подальше, девица», — вот что она ей советует. «Твоё какое дело, мисс Равена?»

А дальше Клер идёт во двор. «Нам в одну сторону, Пирожка, может, подождёшь?» — вопрошаю мысленно, а она будто улавливает моё желание, резко разворачивается, показывает мне кулак, зло сверкает очами и, махнув рукой, зазывает первого попавшегося извозчика. Карета мчится мимо, а я остаюсь один у обочины.

— Ты, Шарп, сбиваешь девицу с пути истинного, лица на ней нет, весьма способная ученица. Была в том семестре, — слышу сзади голос старой мисс Равены. Вот прицепилась. Ничего не отвечаю, иначе начну грубить, а у меня и так уже есть пропуски по её предмету.

— Любовь‑морковь, одно у вас на уме, только учиться зачем? Ну шли бы тогда в работники, к людям, если совсем наплевательское…

— У нас не любовь, — не выдерживаю и перебиваю старуху.

— Правда? А что же тогда?

Я молчу. Дьявол знает, что у нас. И какое ей, чёрт возьми, дело?

— Я видела нелюбовь, видела ненависть. И это не про вас, — усмехается и топает куда‑то за угол улицы.

А я только сейчас замечаю, что на площади, что подле академии, почему‑то никого. Ощущаю вкус тоски и одиночества и решаю разбавить его прогулкой в толпе, на миг почувствовать себя в стае, а не волком‑одиночкой.

***

Как я набрёл на лавку художников, не знаю, само получилось. А потом увидел те кисти и масляные краски, и у меня сверкнула идея. Да, я был виноват перед Пирожкой и сейчас хотел загладить эту вину. Впервые в жизни. Она, конечно, больше виновата, но это потом, позже ответит за это.

И с какой‑то детской радостью бегу на улицу возле дома отца и наношу, где только могу, красиво её имя. Пару лет я делал вывески у бакалейщика, сапожника и прочих людей. Клер, Клер, Клер. Буквы маленькие, большие, разноцветные, точно карамельки‑ассорти. Я накупил на последние золотые кисти и краски. И не знаю, поймёт ли она, что это не издевательство, поймёт или нет? Что я услышал её тогда, у костра… Теперь Пирожка повсюду, вся улица посвящена ей.

***

— Моё имя увековечил? Это что‑то чудесное и весьма романтичное! Ты, видно, не зря меня тогда в Зимнем саду слушал. Благодарю, Эдди, мне приятно, но, надеюсь, охранное заклятие тебя не уловило. А то придёт внушительный, и заставят всё замазывать, — хихикает в магшар Клер, и я бью ногой стену. Хорошо, что никто не видит. Поняла, да не от того приняла. Эдди не промах.

— Нет, это не Дрейк испортил карету матушки. Охранное заклятие уловило: мужчина в чёрном куда ниже его. Нет, право слово, он так не мог преобразиться — для этого ему на карачках ходить надобно. Заклятия преображения требуют высшей чёрной магии, её может использовать только директор, и то не точно… Слушай, давай попозже поговорим, кажется, кто‑то пришёл, — торопится Пирожка и, наконец, замечает меня. Понуро стою в углу.

— Что стоишь, хм, словно не родной? Родители скоро явятся. Присаживайся, чаю попьём, — распоряжается она необычным для неё уверенным голосом и кивает на диван. Когда она так говорит, то чем‑то становится похожа на свою матушку. Молча прохожу и плюхаюсь в мягкие подушки.

На кофейный столик звонко ставит две фарфоровые чашки чая.

— Лучше б эля притащила, — фыркаю, но в горле пересохло, и жадно отпиваю. Чай — липовый и душистый.

Клер хмыкает.

— Ты у меня опять кое‑что отобрал, можешь себе галочку поставить. В своём детском плане мести или что там у тебя. Наверняка он есть на бумаге?

Ага, на полстены поклеен, как отмечаю исполненную проказу, хохочу, словно тёмный властелин.

— Что отобрал? — перевожу тему.

— Мою комнату. Высоты, говорят, боишься. Как через забор перелазить — не боишься, а как на втором этаже жить — в штаны наложил.

Невольно прикусываю губу.

— Если б отец жил со своей семьёй, а не твоей… матушкой, он бы знал, что я давно не страдаю таким страхом. Наши страхи делают нас сильней — переборол. Маленькая победа над главным врагом.

Звучит несколько хвастливо, но что есть, то есть. Клер явно не поняла значения последнего предложения.

— Победа над собой, — поясняю глухо, и она кидает на меня изучающий взгляд.

— Если всё‑таки отец настаивает, чтоб жил в твоей спальне, а ты не желаешь съезжать, можем делить одну постель на двоих. Удобный матрас, я же прилёг тогда… — говорю нарочно, чтоб сбить полуулыбку, и радуюсь, когда понимаю, что таки смутил Клер.

— Хочешь, покажу змею? Слизера… — говорю вдруг без задней мысли.

— Ты, надеюсь, не так с девицами знакомишься? Звучит как пошлая шутка, — фыркает Пирожка и вдруг заливисто смеётся. Я невольно тоже роняю ухмылку.

На ней всё то же домашнее платье, что было в академии, юбка чуть задралась, и нога манит голой щиколоткой.

— Твой отец не разрешит оставить, у меня была ящерица, ей повезло, что предпочла жить на природе. Зверей мне разрешат заводить, коль стану ведьмой высшего ранга и обрету фамильяра, — поясняет серьёзно Пирожка. Вот опять у нас что‑то общее — любовь к ползучим гадам.

— Этого не вытурит, он мне его сам подарил. Перед тем, как бросить, — поясняю и чувствую злобу внутри. И в ушах звучат те слова, что сказала тогда Клер, и Рози сказала…

— Что мы сделали? За что ты так с нами? Ты ведь не влюблён в мою сестру? — она наклоняется ко мне через столик и внимательно смотрит. Прямо в глаза.

— Ты даже не помнишь. Не помнишь тот разговор с собственной матушкой? — вспыхиваю мигом.

— Вы были в моём родном городе, а я сидел рядом за соседним столиком таверны. Проследил за дамой, с коей тайно встречался отец. И она спросила тебя, готова ли ты, чтоб мистер Миреу жил с вами? Вы тогда с Рози были малявками, лет двенадцати‑тринадцати. Прыщавые дурочки. И ты радостно закивала, что он тебе нравится и не против. А матушка твоя пояснила, что, дескать, мистер Миреу ещё на стадии развода и думает, подавать ли документы, переезжать ли в столицу, ведь у него здесь останется сын, примерно ваш ровесник. Тогда Рози встряла, сказала: «Мол, и что? Скоро школа кончится, все переедут учиться, а значит, и сын уедет на учёбу». А ты поддакивала: «Мол, скоро всем по восемнадцать. Да, совсем скоро, чёрт возьми!» А он нужен мне был тогда. И я возненавидел вас всех. И по загоревшимся глазам и довольной роже твоей матушки понял — она от отца не отвалит. Я не мог подойти, убежал оттуда. А потом, через много лет, еле узнал на счастливой семейной картине. На изображении новой — хреновой семьи моего отца! — прямо проорал последнее в бирюзовые глаза Клер.