Данные, приводимые Нанном и его соавторами, показывают, что так обстоит дело и сегодня — хотя ныне это, конечно, гораздо лучше задокументировано, — с той лишь разницей, что современные ключевые проблемы со здоровьем в еще большей степени являются прямым следствием доминирующего образа жизни и культуры. А последние, в свою очередь, представляют собой прямое следствие нашего господства над большей частью непосредственной физической среды обитания. Нет абсолютно ничего случайного или непредвиденного в нездоровом питании и вредных привычках, в загрязнении воздуха и воды, равно как и в постоянно растущем стремлении к зачастую бессмысленным и праздным удобствам и удовольствиям.
Нанн и его соавторы прямо рассматривают лишь ожирение, диабет и метаболические нарушения, но к этому списку можно добавить ишемическую болезнь сердца,52 всевозможные аллергии, аутоиммунные заболевания и болезнь Альцгеймера, а также множество других дегенеративных синдромов и недугов. Нездоровый образ жизни увеличивает риск практически любого заболевания, в основном из-за воспалительного компонента, который, по всей видимости, связан с митохондриальной дисфункцией. И хотя кто-то может возразить, что радикальные медицинские прорывы со временем приведут к снижению расходов на здравоохранение и даже — как надеются технооптимисты — к искоренению некоторых из этих синдромов, этот исход отнюдь не гарантирован. К тому же следует иметь в виду, что могут появиться новые расстройства и болезни, вызванные, помимо прочего, глобальным изменением климата, растущим загрязнением окружающей среды или злоупотреблением биотехнологиями и нанотехнологиями.
Сценарий Нанна и его соавторов тесно связан с идеями эволюционного психолога Джеффри Миллера, а также эксперта в области медиа и искусства Венди Энн Мансильи и ее коллег.53 Они утверждают прежде всего то, что развитие технологических цивилизаций вроде нынешней и будущей человеческой цивилизации ведет к потреблению технологий удовольствия, которые постепенно вытесняют (в плане ресурсов) и тормозят развитие технологий, необходимых для колонизации космоса, астроинженерных проектов, активных астрономических исследований и других видов деятельности, увеличивающих наше сечение обнаружения. Но не менее важны и неочевидные обратные связи, заложенные в самих медиа (цифровых медиа сегодня, «интернете вещей» завтра и т. д.), и их взаимодействие с нашими эволюционно сформировавшимися контурами удовольствия; они еще больше усиливают эту праздную тенденцию и, возможно, делают ее необратимой после прохождения определенного порога. Миллер использует особенно выразительный термин «подделка приспособленности» для описания феномена, при котором личные гедонистические фантазии или подлинно виртуальная реальность полностью затмевают нашу физическую и экологическую среду обитания. Этот разрушительный процесс усиливается по мере того, как стремление повысить адаптивную ценность (или приспособленность, в терминах эволюции) начинает быть направлено исключительно на первое:
Технологии неплохо справляются с управлением внешней реальностью ради повышения нашей реальной биологической приспособленности, но еще лучше у них получается поставлять поддельную приспособленность — субъективные сигналы выживания и размножения, лишенные каких-либо последствий в реальном мире. Свежевыжатый органический сок стоит гораздо дороже, чем пустая газировка. Заводить настоящих друзей — это куда больший труд, чем смотреть сериал «Друзья» по телевизору. И реальная колонизация Галактики была бы несравнимо более трудной задачей, чем притворство, будто мы уже сделали это, во время съемок «Звёздных войн» или «Серенити».
Экстремальная экстраполяция этой тенденции «развлечься до смерти» (ср. Роджер Уотерс и группа Pink Floyd) очевидна:
Мы уже исчезаем в глубинах собственных стволов мозга. Принцип удовольствия Фрейда торжествует над принципом реальности. Мы ведем узконаправленное вещание, рассказывая житейские истории друг другу, вместо того чтобы транслировать широковещательные послания о всеобщем мире и прогрессе к другим звездным системам.
Возможно, разумные инопланетяне поступили так же. Я подозреваю, что определенный период нарциссизма с подделкой приспособленности неизбежен после появления любой разумной жизни. В этом и заключается Великое искушение для любого технологического вида — формировать свою субъективную реальность так, чтобы имитировать признаки выживания и репродуктивного успеха в отсутствие их реальной основы. Большинство разумных инопланетных видов, вероятно, постепенно угасают, уделяя всё больше времени и ресурсов своим удовольствиям и всё меньше — потомству.
Аналогичным образом Мансилья и др. указывают на эмпирически установленные искажения внимания и навязчивые ментальные концепты, связанные с приносящими удовольствие паттернами, возникающими в цифровых медиа.
Наконец, на эту тему можно взглянуть и под другим углом. В девятнадцатом веке и в первой половине двадцатого века форма эволюционной теории, называемая ортогенезом, была весьма популярна, особенно среди немецких и других континентальных естествоиспытателей. Поддерживаемый такими крупными фигурами, как Эймер, Хааке, Коп, Берг и Шиндевольф (который также первым предположил, что космические взрывы могли вызывать массовые вымирания в истории Земли), ортогенез исторически был главным соперником дарвинизма по другую сторону разделения на функционализм и формализм.54 Сам Дарвин поначалу называл его довольно пренебрежительно (но весьма метко с нынешней точки зрения!) «теорией происхождения», а Шиндевольф в период его последнего расцвета именовал его «типострофизмом», но суть сводится к одной и той же идее: глобальный морфологический тип содержит обширный, но в конечном счёте конечный и жестко запрограммированный потенциал изменчивости. Спектр возможностей реализуется через один или несколько внутренних каналов, которые направляют эволюцию вида от его зарождения до неизбежного конца. В противовес Дарвину и последующим адаптационистам сторонники ортогенеза считали, что изменчивость не изотропна, и, хотя они допускали, что естественный отбор формирует некоторые признаки видов, развитие наибольшей относительной частоты признаков они приписывали направленному изменению вдоль заранее заданных каналов конкретной дискретной морфологической формы. Архетипические примеры, приводимые в пользу ортогенеза, включали случаи, когда эволюция явно вела организмы к вымиранию из-за механического продолжения развития некогда адаптивных, но впоследствии ставших дезадаптивными признаков: например, непрерывное увеличение длины клыков у саблезубых кошек, поскольку это, как только клыки превышали некий оптимальный размер, явно мешало эффективности питания. В одном из последних серьезных анализов ортогенеза, прежде чем волна современного синтеза смыла его на пресловутую «свалку истории», философ биологии Марджори Грене писала:55
Кроме того, Шиндевольф соглашается со старыми палеонтологами в том, что внутри каждого типа, как только он появился, происходит прогрессивное, ортогенетическое развитие. Фактически наблюдается ритм, аналогичный рождению, созреванию и старению: внезапное появление нового типа, его ортогенетическое движение вперед и, наконец, стадия распада типов, которая обычно ведет к вымиранию.
Хотя ортогенез более не является жизнеспособной биологической теорией для объяснения изменений в живом мире, это не значит, что некоторые эмпирические свидетельства, собранные ортогенетиками прошлого, легко объяснить, или что эффекты, приписывавшиеся полумистическим механизмам ортогенеза, не могли имитироваться другими, действительно происходящими процессами. И уж точно это не означает, что какая-то его версия не может быть применима к культурной эволюции. Мы не слишком хорошо понимаем механизмы культурной эволюции, но нет сомнений в том, что — в отличие от биологической эволюции — она включает в себя важный элемент старого ламаркизма: наследование приобретенных признаков. Культурные признаки приобретаются и, за исключением масштабных физических или исторических катастроф, передаются будущим поколениям через самые разные каналы коммуникации. Так что если ламаркизм находит свое применение в сфере культурной эволюции — почему бы не допустить и культурный ортогенез?
