Хотя это и не обязывает нас принимать метафизический (или онтологический) натурализм, отвергающий существование сверхъестественных сил и способностей, следует помнить об одном важном моменте, особенно когда мы обсуждаем преднамеренные или культурные артефакты в контексте парадокса Ферми. Метафизический натурализм с современной точки зрения тесно связан с физикализмом — доктриной, отвергающей нефизические причины физических следствий (особенно в философии сознания, но это применимо и в более широком смысле). Наше обсуждение возможных воздействий внеземного разума на космологическую среду будет полностью физикалистским по букве и духу, но это всё же не обязывает нас к метафизическому натурализму. Любой читатель, добравшийся до следующей главы, столкнется с выдающейся сверхъестественной (в метафизическом смысле) гипотезой в разделе 4.3, наряду с еще более интересными контрпримерами в разделах 4.5 и 4.7.

Даже умеренный методологический натурализм может увести нас в тонкости и трудности, касающиеся, например, роли философского поиска в формулировании синтетических гипотез о мире.¹⁸ В контексте парадокса Ферми это может быть интересным, поскольку многие из предлагаемых решений действительно находятся на стыке науки и философии, а некоторые из них могут рассматриваться в первую очередь как философские гипотезы. В этом вопросе я предлагаю «стиснуть зубы» и принять идею о том, что философия способна генерировать плодотворные синтетические гипотезы о мире, которые могут быть проверены последующим расширением наших эпистемических возможностей и новыми эмпирическими данными.

Возможно, важная тонкость заключается в предположении, что дихотомия между естественным и сверхъестественным применима к «внутренней» перспективе наблюдателей, находящихся внутри космологической области, или «вселенной». Это различие важно для тех дискуссий, которые не ставят под сомнение натурализм как таковой, но допускают различные толкования «естественного» в зависимости от «внутренней» или «внешней» перспективы. Например, Макс Тегмарк в ряде работ отстаивает радикальную онтологию, в которой все возможные математические структуры реализуются в какой-то части (очевидно, огромной) мультивселенной. Некоторые части, подобные нашей, основанные на таких структурах, как гильбертовы пространства стандартной квантовой механики, поддерживают жизнь и наблюдателей, которых Тегмарк называет «самоосознающими субструктурами». Он подчеркивает, что существует ключевое различие между внутренней и внешней перспективами, причем первая — это то, на что мы, как субструктуры, обречены, а вторая представляет собой «платоновский» взгляд извне, находящийся за пределами какой-либо конкретной низкоэнергетической локальной физики.¹⁹

Очевидно, что с внутренней точки зрения силы и возможности из области, лежащей за пределами собственной — возможно, других эволюционировавших самоосознающих субструктур, но теперь уже субструктур более крупной структуры, — не будут ограничены локальными законами физики, и, следовательно, технически могут квалифицироваться как сверхъестественные. Конечно, это не влечет за собой никакого реального нарушения законов физики на самом высоком уровне, а именно на уровне «конечной теории ансамблей» Тегмарка. Однако любому количеству внутренних наблюдателей это может показаться нарушением законов их локальной физики. Хотя сценарий Тегмарка экстремален, он преподносит общий и важный урок: то, что на первый взгляд кажется натуралистическим объяснением — и выглядит как «чистая методология», — обычно сопряжено с неявными онтологическими обязательствами, особенно когда речь идет о наших лучших современных физических теориях (таких как теория струн и инфляционная космология). Это важный урок для рассмотрения некоторых наиболее странных кандидатов на разрешение парадокса Ферми, особенно в главе 4.

Конечно, мы вполне могли бы совместить супранатурализм и парадокс Ферми. Старые концепции множественности миров, согласно которым Творец наделил множество звезд обитаемыми планетами — или даже, как полагал Уильям Гершель, обитаемыми звездами — и не отдавал явного предпочтения какому-то одному из своих многочисленных творений, сталкиваются, возможно, с еще более сильными формами парадокса, чем любые натуралистические воззрения, обсуждаемые в этой книге.²⁰ Но это нарушило бы еще более фундаментальный руководящий принцип: полезность. Любое решение вопроса Ферми, найденное в рамках полностью натуралистической картины, оставалось бы в силе, даже если бы мы допустили подобную безобидную (по отношению к рассматриваемой проблеме) форму супранатурализма. Единственной причиной постулировать супранатурализм в контексте нынешней дискуссии была бы вера в то, что сверхъестественный Творец устроил всё таким образом, чтобы парадоксальный вывод не следовал. Например, Он/Она мог бы создать только один разумный вид, поскольку в этом и заключалась цель всего Творения, как утверждали западные монотеистические традиции на протяжении большей части своей истории (см. раздел 4.3). Возможно, далекие звезды и их планеты, которые мы открываем сегодня, не существуют «на самом деле», а являются лишь оптическими иллюзиями, как в гигантском планетарии; возможно, они существуют, но необитаемы, поскольку Творец не наделил их необходимой «искрой жизни»; возможно, они существуют и населены другими живыми существами, ни одно из которых не обладает «искрой разума», и так далее. Иронично — и это действительно демонстрирует интеллектуальную несостоятельность подобных взглядов, — что сегодня нам даже не нужен супранатурализм, чтобы представить себе подобный сценарий! Мы встретимся с некоторыми версиями натуралистического замысла в главе 4 в виде гипотез планетария/симуляции. Следовательно, в дискуссиях, связанных с парадоксом Ферми, супранатурализм фактически является заведомо бесперспективной идеей. Самое лучшее, что можно сделать, — это просто отвергнуть его.²¹

Термин «реализм» настолько широко использовался в истории философии для обозначения столь разных вещей, что многие открыто воздерживаются от его дальнейшего (зло)употребления.

К счастью, нам здесь нужен не какой-то глубокий смысл или общая эпистемологическая трактовка, а довольно обыденное наблюдение: в большинстве случаев мы достигаем наилучших результатов, следуя эмпирическим данным и интерпретируя их самым прямым и простым образом — не только в научной деятельности по объяснению и предсказанию, но и в других сферах, таких как спорт, банковское дело или секс. Конечно, существует множество примеров того, как «глаза нас обманывают» в повседневной жизни, науке и искусстве, но их доля в общей совокупности наблюдений крайне мала — по крайней мере, до тех пор, пока мы не дойдем до очень сложных теоретических областей, таких как квантовая механика или общая теория относительности (или произведений художников, хотя бы частично вдохновленных этими теориями, например М. К. Эшера). Иными словами, в дальнейшем я буду следовать куайновскому рецепту использования научного знания в качестве мерила реализма: реально то, что установлено эмпирической наукой и, в частности, с помощью таких методов, как наблюдение и эксперимент. Таким образом, Уран, иносиликаты, Pseudoceros dimidiatus и аэропорт Осака/Киото, несомненно, реальны, в то время как единороги, призраки, черная магия и круглые квадраты — нет. Многие другие вещи также могут быть реальными, но мы пока не знаем этого наверняка; среди них, конечно же, и внеземные разумные существа. Заметим, что это крайне слабое понимание реализма, которое вообще не относится к чисто теоретическим или абстрактным сущностям, не накладывает никаких обязательств в отношении таких «привычных подозреваемых», как математические объекты или универсалии, и вообще не выдвигает никаких утверждений о теориях и их моделях. Скорее, оно связано с попытками определить науку через её устремления: наука направлена на создание истинных описаний вещей в мире.²²