Беспокойство.

— Ты чего? — спросил Эран.

Дорн повернулся. Посмотрел на младшего брата. Девятилетний мальчик, который спрашивает «ты чего» с интонацией взрослого. Дорн давно перестал удивляться — Эран всегда был «странным». Тихий, серьёзный, не по возрасту. Деревенские говорили: «В Тэрна пошёл — молчун.» Дорн знал: нет. Не в Тэрна. Эран был — другой. Как будто внутри него сидел кто-то старше, кто-то, кто видел больше.

Но Дорн не спрашивал. Он был не из тех, кто лезет в чужие головы.

— Ничего, — сказал Дорн. И отвернулся.

Ложь. Эран видел. Слышал. Чувствовал. Дорн — дёргался. Весь вечер — дёргался. Смотрел не на свадьбу — мимо. На дорогу. На юг. Туда, откуда два дня назад приехал вербовщик пограничной стражи.

Разговор случился ночью.

Пир закончился. Деревня спала — тяжёлым, сытым, пьяным сном. Кайл и Альма ушли в свой угол дома — Тэрн выделил им комнату, перегородив сени. Мара прибирала. Тэрн храпел.

Эран лежал на своём тюфяке — и не спал. Дорн — на своём, рядом, — тоже не спал. Эран слышал его дыхание. Неровное. Рваное.

— Ты хочешь уйти, — сказал Эран. В темноту.

Дорн дёрнулся. Скрипнула солома.

— Что?

— В стражу. Ты хочешь записаться.

Молчание. Долгое. Потом — тихий выдох.

— Откуда знаешь?

— Я не слепой. Ты два дня ходишь как контуженный. И вербовщик — ты с ним разговаривал. У колодца. Я видел.

Снова молчание. Потом — шорох. Дорн сел. Эран почувствовал его взгляд — в темноте, на ощупь.

— Мне — семнадцать, — сказал Дорн. Голос — хриплый, неуверенный. Не голос хулигана и непоседы. Голос парня, который впервые в жизни принимает решение, от которого зависит всё. — Кайл женился. Он останется здесь. Будет работать.

Заведёт детей. Состарится. Умрёт. На этом поле. В этом доме. Как отец. Как дед.

Как прадед.

Пауза.

— Я так не хочу.

Эран сел тоже. Обхватил колени. Смотрел в темноту — туда, где было лицо Дорна.

— Что ты хочешь?

— Не знаю. Не это. Я хочу — видеть. Мир. Города. Горы. Море. Я ни разу не видел моря, Эран. Ни разу. Я даже не знаю, какого оно цвета. Мне говорят — синее. Но я хочу увидеть сам.

Его голос — дрогнул. Не от слабости — от силы. От чувства, которое рвалось наружу и не находило слов.

— В стражу берут с семнадцати. Жалование. Казарма. Еда. Три года службы — потом можешь уйти. Или остаться. Вербовщик сказал — на северной границе неспокойно. Нужны люди.

— Отец против.

— Отец — всегда против. Он хочет, чтобы я ковырял грязь до седых волос. Как он. Как все.

Голос — жёстче. Злее.

— Я его люблю. Правда. Но я не он. Я — не он.

Эран молчал. Слушал. Не как ребёнок — как человек, который знает, каково это.

Хотеть другой жизни. Чувствовать, что ты — не на своём месте. Что мир, в котором ты родился, — слишком маленький.

Он знал. О, как он знал.

— Ты хочешь уйти, потому что хочешь быть кем-то, — сказал Эран. Не спрашивая.

Утверждая.

Дорн посмотрел на него. В темноте — только блеск глаз.

— Да. Я не хочу всю жизнь ковырять грязь. Я хочу видеть мир. Я хочу, чтобы моя жизнь — значила что-то.

Эран закрыл глаза. Вспомнил. Пустая квартира в Москве. Экран монитора.

Пиксельные герои, спасающие пиксельные миры. Двадцать семь лет — и ничего.

Ни одного поступка, который бы значил хоть что-нибудь.

— Тогда иди, — сказал он. — Но возвращайся.

Дорн молчал. Секунду. Две. Потом — тихий смех. Короткий, сдавленный, почти бесшумный.

— Тебе девять лет, мелкий. Ты говоришь, как старик.

— Может, я и есть старик.

Смех — громче. Потом — рука. Тяжёлая, горячая. Легла на голову Эрана.

Взъерошила волосы.

— Спасибо, мелкий.

— За что?

— За то, что не стал отговаривать.

Дорн ушёл через три дня.

Утро. Рассвет. Мешок за плечами — нехитрые вещи: смена одежды, нож, кусок хлеба, фляга. На поясе — старый охотничий топорик Тэрна, который отец молча отдал вечером, не глядя сыну в глаза.

Мать стояла на крыльце. Не плакала — потому что выплакала всё ночью, когда думала, что никто не слышит. Эран слышал. Стена — тонкая.

Тэрн стоял рядом. Молчал. Его руки — вдоль тела, сжатые в кулаки. Лицо — каменное. Но Эран видел: у отца дрожали руки. Мелко. Непрерывно. Как у Грэма.

Кайл — на пороге. Альма — за его спиной, держалась за его локоть.

Дорн обнял мать. Долго. Крепко. Она вцепилась в него — маленькая, хрупкая — и не отпускала. Он осторожно разжал её руки. Поцеловал в лоб.

Подошёл к отцу. Протянул руку. Тэрн посмотрел на руку. На сына. На руку.

Притянул к себе. Обнял — коротко, грубо, по-мужски. Отпустил. Отвернулся.

Кайлу — кивнул. Кайл кивнул в ответ. Между ними — молчаливое соглашение.

Два брата, которые понимают друг друга без слов. Один уходит. Другой остаётся.

Каждый — на своём месте.

Дорн присел перед Эраном. Оказались лицом к лицу. Рыжий и тёмный. Конопатый и серьёзный. Старший и младший.

— Не скучай, мелкий.

— Не лезь на рожон.

Дорн усмехнулся. Взъерошил ему волосы — привычным жестом, знакомым с младенчества.

Встал. Повернулся. Пошёл.

По дороге. На юг. К городу. К вербовочному пункту. К новой жизни.

Он не обернулся.

Мара ушла в дом. Тихо. Спокойно. Закрыла дверь. Через минуту — звук. Глухой, сдавленный. Рыдание, которое она глотала, как рыбу с костями — мучительно, неостановимо.

Тэрн стоял на крыльце. Смотрел на дорогу. На удаляющуюся фигуру.

Эран стоял рядом. Молчал.

Потом — повернулся и ушёл в огород. К грядкам. Опустился на колени. Прижал ладони к земле.

Эфир — мягкий, тёплый, послушный — потёк в почву. В корни. В стебли. В листья.

Ускоряя. Питая. Давая жизнь.

Он не мог остановить Дорна. Не мог утешить мать. Не мог заставить отца заговорить.

Но он мог сделать так, чтобы в этом году — у них был лучший урожай в деревне.

Маленькое. Незаметное. Тайное.

Единственное, что он мог дать.

Десять лет.

Зима кончилась поздно — снег лежал до середины апреля, чего не помнили даже старики. Холода выдались лютые: две козы околели у Борма, крыша амбара рухнула под снегом, а колодец промёрз так, что пришлось рубить лёд топором.

Эран помогал незаметно. Каждое утро — до рассвета — он выходил к колодцу и грел камни Эфиром. Изнутри, из глубины, так, чтобы лёд таял медленно, естественно. Деревенские удивлялись: «У всех промёрз, а у нас — нет.»

Списывали на глубину. На удачу. На Лиэнну.

Но весна пришла — и принесла не оттепель. Принесла страх.

Первые вести — с торговым обозом.

Три телеги, шестеро мужиков, десяток мулов. Они шли с севера — через перевал, через Крестовую, через Тальму — на юг, к барону Крэсту. Обычный маршрут.

Необычные лица.

Серые. Осунувшиеся. Испуганные.

Староста Борм вышел к ним — по привычке, по обязанности. Спросил: новости?

Торговцы переглянулись. Старший — бородатый мужик с перевязанной рукой — сказал:

— Вести плохие, староста. Северные деревни горят.

Борм побледнел.

— Варвары?

— Варвары. Но не как раньше. Раньше — приходили, грабили, уходили. Теперь — приходят и жгут. Дотла. Людей — кого убивают, кого уводят. Скот — угоняют.

Дома — в пепел.

— Далеко?

— Крестовая — ещё стоит. Пока. Но за ней — три деревни уже нет. Вырезаны.

Борм потёр лицо. Руки тряслись.

— Пограничная стража?

— Стража — отступает. Их мало. А варваров — много. И у них…

Торговец замолчал. Посмотрел на своих — те отвернулись.

— Что? — спросил Борм.

— Маги. У варваров — маги. Дикие. Без Ордена. Они жгут огнём, от которого камень трескается. Стража — что стража. Мечом против мага не пойдёшь.

Деревня слушала. Молча. Толпа у колодца — женщины, старики, дети — стояла и слушала. Никто не говорил. Все — понимали.

Эран стоял в задних рядах. Слушал. Запоминал. Анализировал.