Тишина. Костёр потрескивал. Где-то в лесу ухнула сова.

— Ей было четырнадцать, — сказал Грэм. — Последний эксперимент. Артефакт — крупный, древний, неизученный. Они не знали, что он делает. Знали только, что он требует огромное количество чистого Эфира для активации. Они накачали в него всё, что Эйра могла дать. И ещё — сверх того.

— Что случилось?

— Выброс. Неконтролируемый. Артефакт — разрушился. Лаборатория — разрушилась. Три Адепта, которые проводили эксперимент, — ранены. Соларен — стоял за защитным барьером. Ни царапины.

Грэм замолчал. Его руки — сжатые в кулаки — дрожали. Мелко. Непрерывно.

— А Эйра?

Тишина.

Долгая.

— Её каналы выгорели, — сказал Грэм. — Все. Полностью. Как провода, через которые пустили ток в тысячу раз больше допустимого. Она — прожила ещё два дня. Не приходя в сознание. Целители Башни — трое Мастеров-целителей — пытались. Не смогли. Нечего было лечить. Её Эфирная система — просто перестала существовать. А без неё — тело не выдержало.

Грэм поднял руку. Посмотрел на неё — на дрожащие пальцы, на вздувшиеся вены.

— Ей было четырнадцать. Она любила рисовать. Углём, на стенах — кто ей разрешит тратить бумагу. Рисовала птиц. Она хотела научиться летать — и я обещал, что когда она станет Мастером, я научу её формуле полёта.

Его голос — треснул. Как ветка. Тихо. Сухо.

— Не научил.

Молчание. Минуту. Две. Пять.

Костёр догорал. Угли — красные, пульсирующие.

— Что было потом? — спросил Эран. Тихо.

— Орден замял. Официальная версия — «несчастный случай во время учебного эксперимента». Семье Эйры отправили компенсацию — мешок серебра. Я пришёл к Соларену. Требовал расследования. Требовал наказания. Он слушал. Кивал.

Улыбался. А потом — сказал: «Адепт Грэм, вы находитесь в шаге от обвинения в подрыве авторитета Ордена. Советую вам вернуться к обязанностям и оставить этот вопрос.»

— Ты не оставил.

— Нет. Я написал письма — в другие Башни. Мастерам, которых знал лично.

Рассказал, что произошло. Ответы пришли через месяц. Три из четырёх — «Мы сожалеем, но не можем вмешиваться во внутренние дела Башни Сол'Тарен.»

Четвёртый — пустой конверт. Без письма. Только конверт. Я понял намёк: даже союзники — боялись.

Грэм встал. Прошёлся по поляне — несколько шагов туда, несколько обратно.

Руки — за спиной. Спина — прямая.

— Меня вызвали к Соларену. Формально — на «беседу». В кабинете, кроме него, — двое Мастеров-боевиков. Соларен улыбался. Всё ещё. Он сказал: «Грэм, вы — ценный член Ордена. Мы не хотим вас потерять. Но ваши действия — деструктивны. У вас есть выбор: забыть и служить дальше — или быть признанным отступником.»

— Отступник — это?..

— Маг, изгнанный из Ордена. Лишённый статуса, защиты, права практиковать. С маячком, по которому Орден может отследить тебя в любой точке мира. В теории — отступник свободен. На практике — он живая мишень. Если Орден решит, что ты опасен — тебя найдут.

— Ты выбрал второе.

— Нет. Я выбрал третье. Ночью, перед тем как Соларен мог привести приговор в действие, я заблокировал маячок. Сам. Без помощи. Процедура — грубая, болезненная, опасная. Маячок — это Эфирная метка, встроенная в каналы при вступлении в Орден. Он сращивается с твоей системой, как паразит. Удалить его — значит, вырвать часть собственных каналов.

Грэм повернулся к Эрану. Его лицо — в свете углей — было спокойным.

Мёртвенно спокойным.

— Я это сделал. Выжег маячок. Повредил каналы — необратимо. Потерял треть резервуара и половину мощности. Из сильного Адепта стал слабым. Но — свободным.

Пауза.

— Сбежал из Башни. Через канализацию, ночью, истекая кровью из каналов.

Добрался до побережья. Сел на рыбацкую лодку. Пересёк пролив. Шёл на север — месяц, два, три. Голодный, больной, сломанный. Нашёл этот лес. Построил хижину. Остался.

— Тридцать лет.

— Тридцать лет. Один.

Грэм сел обратно на ствол. Тяжело. Как человек, который наконец поставил ношу, которую нёс тридцать лет. Плечи опустились. Голова склонилась.

— Мои каналы — повреждены. С тех пор. Процесс — медленный, но необратимый. Повреждение ползёт. Год за годом. Как ржавчина. Эфир — утекает через трещины. Тело — слабеет. Кашель — это оно. Кровь — это оно.

Он поднял голову. Посмотрел на Эрана. Зелёные глаза — мокрые.

— Я умираю, мальчик. Медленно. Но — верно. Год. Может, два. Может, меньше.

Тишина.

Абсолютная. Даже сова замолкла. Даже ветер стих. Только угли — красные, тёплые — тихо шипели.

Эран сидел, не двигаясь. Внутри — буря. Злость — на Орден. Боль — за Эйру.

Страх — за Грэма. И — узнавание. Холодное, чёткое узнавание.

Он — такой же. Арканист. Такой же, как Эйра. Та же сила. Та же редкость. Та же ценность для тех, кто хочет использовать.

«Если они узнают обо мне — всё повторится.»

— Я никогда не вступлю в Орден, — сказал Эран.

Голос — ровный. Спокойный. Не детский. Взрослый. В нём не было ни страха, ни бравады. Просто — факт. Решение, принятое раз и навсегда.

Грэм посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто видел не мальчика — а что-то за ним. Что-то большее.

— Тогда тебе придётся стать сильнее Ордена, — сказал Грэм. — Или бежать всю жизнь.

Эран не ответил. Смотрел в угли.

Бежать — он не хотел. Всю прошлую жизнь он бежал — от реальности, от ответственности, от самого себя. Бежал в игры, в экраны, в чужие миры. Добежал до грузовика на перекрёстке.

Хватит бегать.

— Значит — стать сильнее, — сказал он. Тихо. Для себя.

Грэм услышал. Кивнул. Не улыбнулся. Но в его глазах — в его мокрых, зелёных, невозможных глазах — что-то вспыхнуло. Что-то, что было больше надежды.

Вера.

Воскресенье.

В Тальме не было воскресений — дни недели назывались иначе, и «выходных»

как таковых не существовало. Но каждый седьмой день — «день Лиэнны» — работали меньше. Ходили в храм. Ели чуть лучше обычного. Дети играли на площади у колодца.

Эрану — девять. И сегодня он не тренировался. Сегодня — он был дома. С семьёй.

Потому что Кайл женился.

Свадьба в Тальме — событие. Не потому что редкость — женились каждый год, кто-нибудь да женился. Но потому что — праздник. Единственный настоящий повод собраться всей деревней, выпить, поесть досыта, забыть на один день, что жизнь — тяжёлая, короткая и несправедливая.

Кайл — двадцать лет. Высокий, худой, молчаливый. Лицо отца — тяжёлая челюсть, тёмные глаза. Руки матери — длинные, сильные, ловкие. Он работал с четырнадцати — в поле, на лесоповале, на ремонте крыш. Не жаловался. Никогда.

Эран не помнил, чтобы Кайл хоть раз пожаловался.

Невеста — Альма. Дочь кузнеца. Круглолицая, розовощёкая, с косой толщиной в руку и смехом, от которого вздрагивали голуби на крыше храма. Она смеялась постоянно — над шутками, над собой, над погодой, над жизнью. Кайл рядом с ней — оттаивал. Его лицо — каменное, неподвижное, как у отца, — размякало. Губы дёргались в улыбке. Глаза — теплели.

Они подходили друг другу. Камень и огонь. Тишина и смех.

Свадьба прошла в храме. Хэлла провела обряд — связала их руки льняной лентой, прочла молитву Лиэнне, окропила головы водой из священного источника. Коротко, просто, без пышности. Но Мара плакала. И Тэрн — Тэрн, который не плакал никогда, — потёр глаза тыльной стороной ладони и отвернулся.

Потом — пир. Столы на площади. Жареная коза — кузнец расщедрился, отдал лучшую. Хлеб. Каша. Мёд. Ягодное вино — мутное, кислое, убойное. Мужчины пили и краснели. Женщины пили и хихикали. Дети носились между столами, воруя куски.

Дорн — семнадцать — сидел рядом с Эраном. Рыжий, конопатый, широкоплечий — за последние годы он вытянулся и раздался, перестал быть мальчишкой. Лицо — всё ещё мальчишеское: открытое, подвижное, с вечной полуулыбкой. Но глаза — изменились. В них появилось что-то, чего раньше не было.