Это — потом.

— Скорость обучения, — продолжил Грэм, как ни в чём не бывало. — Формулы.

Ты осваиваешь формулу в среднем за три-четыре дня. В Ордене средний ученик — месяц. Талантливый — две недели. Ты — быстрее самого талантливого ученика, которого я видел. В разы.

Он посмотрел на Эрана. Долго. С тем выражением, которое Эран видел в первый день — на поляне, когда показывал камешки. Уважение. Тревога. Надежда.

И что-то ещё. Что-то, что Эран не мог назвать.

Только потом — много позже — он поймёт. Это была печаль. Печаль человека, который нашёл то, что искал всю жизнь, — слишком поздно.

— Ты — лучший ученик, которого я когда-либо учил, — сказал Грэм. Тихо.

Просто. Без пафоса.

Пауза.

— И это меня пугает больше всего.

Они сидели молча. Закат догорал. Птицы устраивались на ночь — последние трели, шорох крыльев. Лес погружался в сумерки.

Эран смотрел на старика — на этого странного, сломанного, гениального человека, который тридцать лет прятался в лесу и нашёл в восьмилетнем мальчике смысл, от которого отказался три десятилетия назад.

— Грэм.

— Что?

— Спасибо.

Старик фыркнул. Отвернулся.

— Иди домой. Мать будет волноваться.

Эран встал. Отряхнул колени. Пошёл.

У края поляны — остановился.

— Грэм.

— Ну?

— Вы кашляете кровью. Я вижу.

Долгое молчание. Спина старика — неподвижная, прямая — слегка дрогнула.

— Иди домой, Эран, — повторил он. Тише. Глуше.

Эран ушёл.

Но запомнил. Красное на пальцах. Быстрое движение — спрятать. Кашель, который становился чаще. Паузы, которые становились длиннее.

Грэм умирал. Медленно. Тихо. Как свеча, которая догорает до основания.

Эран шёл через темнеющий лес — домой, к ужину, к каше, к маме, — и думал:

«Сколько у нас времени?»

И не находил ответа.

Девять лет.

Полтора года ученичества. Полтора года рассветов на поляне, формул в голове, Эфира в каналах. Полтора года — и Грэм стал для него больше, чем учителем.

Он стал — якорем.

Не отцом. Тэрн был отцом — тихим, надёжным, тёплым. Грэм был другим. Грэм был тем, кто понимал. Единственным человеком в двух мирах, перед которым Эрану не нужно было притворяться. Не нужно было играть ребёнка, коверкать речь, прятать мысли. С Грэмом он мог быть собой — взрослым разумом в детском теле, магом-самоучкой, аномалией, которая не должна существовать.

Грэм ворчал. Называл его «мелким наглецом», «ходячей катастрофой», «головной болью в детской упаковке». Грэм злился, когда Эран делал ошибки. Грэм радовался — сдержанно, одним углом рта, — когда Эран делал прорыв. Грэм рассказывал истории — о мире, об Ордене, о магии, о людях, которых знал давным-давно.

Но о себе — молчал.

Эран не давил. Ждал. Он умел ждать — два года в теле младенца научили терпению лучше любого монастыря.

Грэм расскажет сам. Когда будет готов.

Октябрь. Первые заморозки. Лес пожелтел, побурел, начал осыпаться. Поляна покрылась ковром из листьев — рыжих, золотых, бордовых. Красиво. Холодно.

Они сидели у костра. Грэм разжёг его руками — не магией. Принципиально.

«Огонь из Эфира — для боя. Огонь из дров — для тепла. Не путай,» — говорил он.

Эран грел руки. Грэм сидел напротив, завернувшись в волчью шкуру — единственную приличную вещь, которая у него была. Кашлял. Чаще, чем месяц назад. Чаще, чем неделю назад.

— Грэм.

— Что?

— Расскажи.

— Что рассказать?

— Почему ты ушёл.

Тишина. Треск дров. Искры — вверх, в тёмное небо.

Грэм смотрел в огонь. Долго. Его лицо — освещённое снизу, изрезанное тенями — казалось вырубленным из камня. Старым. Усталым. Настоящим.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Ты заслужил.

Он говорил медленно. Тяжело. Как человек, который поднимает камни, пролежавшие на дне реки тридцать лет.

— Я пришёл в Орден в десять. Искатель нашёл меня в деревне — не здесь, далеко на юге, в королевстве Карэл. Обычная история: крестьянский мальчик с Искрой. Мать плакала. Отец молчал. Мне дали мешок с вещами и посадили на телегу. Через неделю я стоял перед Башней Сол'Тарен.

Он замолчал. Вспоминал.

— Башня. Представь себе — башню из белого камня, высотой в сорок этажей.

Она стоит на скале, над морем. Ветер. Крики чаек. Солёный воздух. Внутри — библиотеки, лаборатории, залы для тренировок. Сотни магов — учеников, Адептов, Мастеров. И на самом верху — Архимаг. Владыка Башни. Тогда это был старик по имени Вэлтор. Добрый. Мудрый. Справедливый. Или мне так казалось — мне было десять.

Грэм усмехнулся. Горько.

— Двадцать пять лет. Я провёл там двадцать пять лет. Ученик — пять лет. Адепт — двадцать. Мастером так и не стал. Не хватило таланта. Или — амбиций. Я был хорошим Адептом. Не великим — хорошим. Специализация — стихия Воздуха.

Боевые формулы, разведка, дальняя сенсорика. И — преподавание. Я любил учить. Меня назначили наставником младших учеников.

Он закашлялся. Сильно — согнувшись пополам, хрипя, прижимая кулак ко рту.

Эран дёрнулся — помочь, — но Грэм отмахнулся. Откашлялся. Сплюнул в сторону. Тёмное на тёмном — не видно. Но Эран знал: красное.

— Наставник. Двенадцать лет. Сотни учеников прошли через мои руки.

Большинство — обычные. Талантливые — несколько. Гениальных — ни одного.

До неё.

Пауза. Тяжёлая. Свинцовая.

— Эйра.

Имя — произнесённое тихо, бережно, как берут в руки птицу со сломанным крылом.

— Она пришла в Башню в восемь. Из нищей семьи — мать прачка, отец — неизвестен. Тощая, грязная, злая. Глаза — огромные, чёрные, как два колодца. И Искра — такая, что Искатель, который её нашёл, потом три дня ходил белый.

Грэм посмотрел на Эрана. В его зелёных глазах — отражение огня. И что-то за огнём.

— Арканистка. Первая за шестьдесят лет.

Эран не шелохнулся. Но внутри — холод. Узнавание. Совпадение, которое не было совпадением.

— Мне поручили её обучение. Я учил её пять лет. Пять лет — и она превзошла всех учеников Башни. Всех Адептов. Некоторых Мастеров. В тринадцать она делала то, что Адепты осваивают к тридцати. В четырнадцать — то, что Мастера считают сложным.

Грэм сжал кулаки. Медленно. С хрустом.

— Руководство Башни заметило. Конечно, заметило. Арканистка. Первая за шестьдесят лет. Потенциал — безграничный. Вэлтор к тому времени умер. Новый Архимаг — Соларен. Молодой. Амбициозный. Умный. Очень умный. И — холодный.

— Он решил использовать её.

— Не сразу. Сначала — наблюдал. Потом — начал «рекомендовать»

дополнительные занятия. Специальные. Закрытые. Только для неё. Я не был допущен — «вопросы высшего порядка, Адепт Грэм, не ваш уровень».

Голос Грэма стал жёстче. Суше. Как дерево перед тем, как треснуть.

— Она менялась. Приходила с занятий бледная. Молчаливая. Перестала смеяться. Перестала задавать вопросы. Руки — дрожали. Под глазами — тени, как у старухи. Я спрашивал: «Что они делают?» Она не отвечала. Потом — начала отвечать. По кускам. По обрывкам.

— Что они делали?

Грэм закрыл глаза.

— Эксперименты. С артефактами. Есть класс артефактов — древних, созданных до Ордена, — которые работают только на чистом Эфире. Арканум. Обычный маг не может их активировать — Эфир окрашен стихией, артефакт его отторгает.

Нужен Арканист — источник чистой энергии. Живая батарейка.

Он открыл глаза. Посмотрел на Эрана.

— Они использовали её как батарейку. Вкачивали её Эфир в артефакты. Часами.

Днями. Она возвращалась — пустая. Выжатая. Как тряпка после стирки. Я кричал. Писал жалобы. Ходил к Соларену — лично, в его кабинет на верхнем этаже, с видом на море. Знаешь, что он сказал?

— Что?

— «Она служит высшей цели, Адепт Грэм. Орден существует восемьсот лет. Эйра — часть его будущего. Как и вы. Каждый служит по-своему.» И улыбнулся.

Вежливо. Тепло. Искренне. Он — верил. В каждое слово. Он не был злодеем. Он был фанатиком. Фанатиком Ордена. Для него — Орден был важнее любого человека. Любого ребёнка.