Он хотел есть — и не мог сказать. Тело кричало за него. Хотел спать — тело отключалось без спроса. Хотел думать — мозг, этот крошечный, недоразвитый, новорождённый мозг, не тянул. Мысли обрывались, путались, тонули в биологическом шуме, в потоке ощущений, которые новое тело не умело фильтровать.

Он просыпался, ел, кричал, спал. Просыпался, ел, кричал, спал. Цикл.

Бесконечный. Изматывающий.

Но он не сдавался.

Потому что между циклами — в короткие минуты ясности, когда тело было сыто и спокойно, а мозг на мгновение переставал тонуть — он наблюдал.

Женщина. Мать. Она была рядом всегда. Молодая — наверное, двадцать с небольшим. Тёмные волосы, собранные в пучок. Худое лицо. Усталые, но добрые глаза — их цвет он не мог пока различить. Руки — большие для женщины, с грубыми мозолями. Руки, которые много работают.

Мужчина. Отец. Появлялся реже — утром и вечером. Здоровый. Широкие плечи.

Борода — густая, тёмная. Голос — как гудение контрабаса. Он брал его на руки осторожно, неловко, как берут что-то хрупкое и незнакомое. Но держал крепко.

Ещё были другие. Дети. Двое — он слышал их голоса. Один — старше, тише.

Другой — громкий, непоседливый, его голос прыгал по комнате как мячик.

Комната. Дом. Он не мог его рассмотреть — только ощутить. Тёплый воздух.

Запах дыма — печь? Очаг? Деревянные стены — он чувствовал текстуру, когда его клали в кроватку. Тусклый свет — не электрический. Огонь. Свечи или лучины.

Нет электричества. Нет гула холодильника. Нет далёкого шума машин за окном.

Тишина.

Настоящая, глубокая, живая тишина, наполненная треском огня, скрипом дерева, далёким мычанием скотины, ветром за стенами.

Где он?

Когда он?

Мысль обрывалась. Мозг отключался. Тело требовало сна.

Прошла неделя. Или две. Он не мог считать дни — сознание плавало, как поплавок: вверх-вниз, вверх-вниз. Но каждый раз, всплывая, он держался на поверхности чуть дольше.

Зрение улучшалось. Медленно. Пятна обретали контуры. Он начинал различать: вот мать, вот отец, вот тёмный потолок из толстых балок, вот жёлтое пятно огня в очаге, вот окно — маленькое, затянутое чем-то — не стеклом, нет, — бычьим пузырём? Промасленной тканью?

Средневековье. Или что-то похожее.

Мысль, которая должна была его раздавить. Но не раздавила. Потому что — какая разница? Там, откуда он пришёл, у него ничего не было. Пустая квартира.

Мёртвая мать. Работа, которую он ненавидел. Жизнь, которую он проигрывал на автопилоте. Двадцать семь лет — и единственное, в чём он был по-настоящему хорош, — это виртуальные миры, которых не существует.

А теперь он — в мире, который существует. Чужой, непонятный, пугающий. Но настоящий. И он — в нём. В новом теле. С чистого листа.

Вечер. Тишина. Все уснули. Огонь в очаге догорал, бросая тусклые рыжие тени на стены.

Он лежал в кроватке — деревянной, грубой, выстеленной чем-то мягким. Смотрел в потолок. Впервые за все эти дни его разум был ясен — по-настоящему ясен.

Несколько минут, может быть, десять, прежде чем тело снова утянет в сон.

Он сосредоточился. Напрягся. Приказал своей правой руке: шевелись.

Пальцы дрогнули. Раз. Другой. Крошечные, розовые, бесполезные пальцы. Они сжались. Не в кулак — в жалкое подобие кулака, слабое, как дыхание мотылька.

Но они сжались. Потому что он приказал. Не рефлекс. Не спазм. Осознанное, волевое движение.

Маленькая победа.

Глаза защипало. Горло сжалось. Он заплакал — тихо, беззвучно, как умеют только младенцы и люди, которым очень плохо.

Впрочем, он и был младенцем.

Но внутри — внутри он был двадцатисемилетним мужчиной, который впервые в двух жизнях почувствовал что-то, чему не мог подобрать названия.

Надежда.

Нет — не надежда. Сильнее. Острее.

Голод.

Не тот, который утоляется молоком. Другой. Голод жизни. Голод смысла. Голод по всему, что он не получил в первый раз.

Пальцы разжались. Тело устало. Глаза закрывались.

Последняя мысль перед тем, как сон накрыл его:

«Ладно. Раунд второй.»

Восемь месяцев.

Восемь месяцев — если считать по зарубкам, которые мать делала на дверном косяке. Каждое новолуние — новая чёрточка. Он заметил это на третий месяц, когда зрение наконец стало нормальным. Или нормальным для младенца — мир обрёл резкость, глубину, цвет.

И цвет его поразил.

Небо здесь было другим. Не серо-голубым, как в Москве. Глубоким, насыщенным, синим до звона. По вечерам — фиолетовым с рыжими прожилками заката. По ночам — чёрным, густым, усыпанным таким количеством звёзд, что у него перехватывало дыхание. Никакого светового загрязнения. Никаких фонарей, вывесок, экранов. Только небо — первобытное, настоящее, давящее своей бесконечностью.

Он смотрел на это небо каждый вечер, когда мать выносила его на крыльцо — подышать. Смотрел и думал: это не Земля. Не может быть Земля. Созвездия — чужие. Ни одного знакомого рисунка. Ни Ковша, ни Ориона, ни Кассиопеи. Другие звёзды. Другое небо. Другой мир.

Мысль, от которой нормальный человек сошёл бы с ума. Но Артём — Артём? Он всё ещё цеплялся за это имя, как за якорь, — провёл тысячи часов в вымышленных мирах. Он знал механику попаданчества лучше, чем механику собственной жизни. Он читал эти книги. Играл в эти игры. Смотрел эти аниме.

Ирония была такой жирной, что он почти смеялся.

Почти. Потому что смеяться в теле младенца — это пускать пузыри и гулить.

Язык.

Это стало его главной задачей. Не ходить — для этого тело ещё не готово. Не есть твёрдую пищу — это придёт само. Язык. Без языка он слеп и глух. Без языка этот мир — набор непонятных звуков и действий.

Он слушал. Каждую минуту бодрствования — слушал.

Мозг младенца — странная штука. С одной стороны — он не тянул сложные цепочки рассуждений, уставал, отключался, терял фокус. С другой — он впитывал. Как губка. Как чёрная дыра. Звуки, интонации, паттерны — всё это текло внутрь и укладывалось где-то на полках, до которых взрослое сознание не дотягивалось.

Он использовал обе системы. Взрослый разум анализировал структуру: вот существительное, вот глагол, вот указательное слово. Детский мозг запоминал звучание, мелодику, ритм. Два процессора на одну задачу. Нечестное преимущество.

Первые слова, которые он выделил из потока:

«Мара» — так отец обращался к матери. Имя. Её имя — Мара.

«Тэрн» — так она обращала к нему. Имя отца.

«Ола» — еда. Мать говорила это, когда кормила его, когда звала семью к столу, когда доставала хлеб из печи. Контекст не врал.

«Нэ» — нет. Резкое, короткое, как щелчок. Мать говорила это второму ребёнку — тому, громкому, — раз по пятьдесят на дню.

«Дэ» — да. Мягче. Теплее. С кивком.

«Кайл» — старший ребёнок. Тихий. Ему — лет десять. Худой, серьёзный, с тёмными волосами матери. Он мало говорил и много делал: таскал воду, колол щепу, помогал отцу.

«Дорн» — младший. Ну, средний теперь. Лет семь. Рыжий, конопатый, громкий, как сигнализация. Вечно куда-то лез, вечно что-то ронял, вечно получал «нэ» от матери. Он единственный, кто регулярно подходил к кроватке и строил ему рожи.

Вытаращивал глаза, надувал щёки, высовывал язык. Идиот. Но забавный идиот.

Артём — нет, его здесь назвали иначе, он слышал — в первые дни, когда мать прижимала его к себе и повторяла одно слово, снова и снова, с нежностью, от которой у него сжималось сердце…

Эран.

Его имя — Эран.

Он выстроил систему. Привычка из игр — каталогизировать, сортировать, раскладывать по полочкам. В голове он завёл «словарь»: слово, контекст, предполагаемое значение, степень уверенности. К шестому месяцу в словаре было сорок слов. К восьмому — за сотню.

Язык был красивый. Мягче русского, жёстче французского. Согласные — чёткие, как чеканка. Гласные — тягучие, мелодичные. Ударения скакали по слогам без видимой логики — или логика была, но он её ещё не уловил. Грамматика — сложная: глаголы менялись не только по лицам и временам, но и по какому-то дополнительному параметру, который он пока не расшифровал.