Он не мог: контролировать силу импульса. Поддерживать эффект дольше десяти-пятнадцати секунд. Комбинировать элементы. Использовать магию без физического жеста — рука, ладонь, пальцы всё ещё были необходимы как «проводник».

И главное — он не мог объяснить, почему это работает. Только как — и то приблизительно. Интуиция вела его, но интуиция — не знание. Он действовал вслепую. Без теории. Без системы. Без учителя.

Это пугало. Не сама магия — а незнание. В играх всегда была механика: числа, уровни, формулы. Здесь — ничего. Только ощущения и результат.

«Мне нужна информация. Книги. Тексты. Хоть что-нибудь.»

Но где взять книги — крестьянскому мальчику, в деревне, где грамотны два с половиной человека?

Эран лежал на спине на своей тренировочной поляне — в лесу, в полукилометре от деревни. Смотрел на небо сквозь кроны. Думал.

И улыбался.

Потому что у него был план.

Храм Лиэнны стоял в центре деревни — маленький, круглый, с покосившимся крыльцом и резной дверью, из щелей которой пахло сухими травами и старым воском.

Эран начал приходить сюда в день, когда ему исполнилось шесть.

Шесть — не семь. Он ускорил план на год. Риск — но терпение заканчивалось.

Три месяца практики показали: без теории он упрётся в потолок. Скоро. Может, уже упёрся.

Ему нужна была грамота. Нужны были книги. А единственное место в Тальме, где были книги, — храм.

Хэлла.

Жрица Лиэнны. Единственная. В деревне такого размера — одной хватало.

Ей было за шестьдесят — или за семьдесят, здесь было сложно определить: крестьяне старели быстро. Маленькая, сухая, согнутая, с белыми волосами, собранными в тугой узел, и руками, похожими на корни дерева. Голос — низкий, грудной, неожиданно сильный для такого маленького тела.

Она жила при храме — в каморке за алтарной комнатой. Одна. Муж умер давно.

Дети — если были — уехали или умерли. Она не говорила о них.

Деревенские уважали Хэллу — но не навещали без повода. Храм — это храм.

Туда приходят рождаться, жениться и умирать. В промежутках — раз в седьмицу, на службу. Постоять, послушать, уйти.

Одинокая старушка в каменном доме.

Эран знал: это его шанс.

Первый визит.

Он пришёл утром, после завтрака. Мать была в огороде. Отец — в поле. Дорн — у кузнеца, подрабатывал подмастерьем. Кайл — с отцом.

Эран толкнул дверь храма. Она скрипнула — протяжно, жалобно.

Внутри — полумрак. Круглый зал, каменные стены, увитые сухими гирляндами. В центре — алтарь: плоский камень, на котором стояла глиняная фигурка женщины с колосьями в руках. Лиэнна. Богиня земли. Перед ней — миска с зерном и глиняная плошка с маслом, в которой горел маленький огонёк.

На стенах — надписи. Вырезанные в камне, заполненные тёмной краской.

Письмена — незнакомые, угловатые, красивые. Эран не мог их прочитать, но смотрел жадно — как голодный смотрит на запертую дверь кухни.

Хэлла сидела на лавке у стены, перебирая чётки из деревянных бусин. Подняла голову. Прищурилась.

— Сын Тэрна?

— Да, госпожа Хэлла.

— «Госпожа». — Она хмыкнула. — В храме все равны. Зови меня Хэлла. Что тебе нужно, мальчик?

Эран изобразил застенчивость. Потупил глаза. Ковырнул пол босой ногой.

— Я хотел… посмотреть. Здесь красиво.

Хэлла смотрела на него долго. Пронзительно. У неё были глаза — светлые, почти жёлтые, как у кошки. Глаза, которые видели слишком много и слишком давно, чтобы верить первому ответу.

— Красиво, — повторила она. — Хм. Ну, смотри.

Он остался на полчаса. Ходил по залу, разглядывал стены, надписи, фигурку на алтаре. Задавал вопросы — осторожные, детские.

— А что здесь написано?

— Молитвы. Слова Лиэнны.

— А вы можете прочитать?

— Могу.

— А вы можете научить меня читать?

Хэлла подняла бровь.

— Тебе шесть.

— Да.

— Крестьянские мальчики не учатся читать.

— А почему?

— Потому что им это не нужно.

— А если мне нужно?

Пауза. Хэлла смотрела на него — и в её кошачьих глазах мелькнуло что-то. Не подозрение. Интерес.

— Зачем?

Эран знал, что ответ должен быть правильным. Не слишком умным — чтобы не вызвать подозрений. Не слишком глупым — чтобы не быть отвергнутым.

— Я хочу читать молитвы. Для мамы. Она болела зимой. Я хочу молиться за неё правильно. Не просто словами — а как написано.

Это была ложь. Красивая, рассчитанная, выверенная. Мара действительно болела зимой — простуда, неделя в кровати, кашель, от которого тряслись стены. И Эран действительно переживал — не по-детски, а по-взрослому, с холодным ужасом человека, который понимает, что пневмония без антибиотиков убивает.

Но читать он хотел не ради молитв.

Хэлла молчала. Десять секунд. Двадцать. Потом — улыбнулась. Морщины разбежались от глаз, как трещины на льду.

— Приходи завтра. После утренней службы.

Он приходил каждый день.

Хэлла учила основательно. Алфавит — тридцать два символа, угловатые, вертикальные, похожие на смесь рун и грузинского письма. Каждый символ — звук. Некоторые — два звука, в зависимости от положения в слове. Гласные — отдельные значки, но короткие гласные иногда опускались на письме, и читатель должен был додумывать их сам.

Сложно. Для ребёнка — очень сложно.

Для взрослого с опытом в десяти языках из видеоигр — терпимо.

Первая неделя — алфавит. Вторая — простые слова. Третья — короткие фразы. К концу первого месяца Эран читал — медленно, спотыкаясь, водя пальцем по строчкам. К концу второго — бегло.

Хэлла смотрела на него так, как будто увидела рыбу, играющую на скрипке.

— Я учила троих детей за свою жизнь, — сказала она однажды, сидя напротив него за маленьким столом, заваленным глиняными табличками для письма. —

Сыну старосты потребовался год. Дочери мельника — полтора. Мальчику из Крестовой — два. Тебе — два месяца.

Эран изобразил скромность:

— Мне просто нравится.

— Нравится, — повторила Хэлла. Тем же тоном, каким повторяла «красиво» в первый день. Она ему не верила.

Но и не отказывала. Потому что — и это Эран понял очень быстро — Хэлла была одинока. Отчаянно, безнадёжно одинока. Ей не нужен был ученик. Ей нужен был собеседник. Человек, который приходит не потому, что должен, а потому, что хочет.

Эран давал ей это. И не чувствовал вины — потому что, к собственному удивлению, ему действительно нравилось приходить. Хэлла была умна — остра, язвительна, с тёмным юмором и бездонной памятью. Она знала историю Тальмы за три поколения. Знала, кто кому изменяет, кто у кого ворует, кто пьёт, кто врёт.

И рассказывала — не зло, не сплетничая, а с печальной мудростью человека, который давно перестал судить.

Она напоминала ему бабушку. Ту, из прошлой жизни. Которая тоже была маленькой, сухой, язвительной — и единственным человеком, которому было не всё равно.

Третий месяц. Книги.

В храме была полка. Не библиотека — именно полка. Деревянная, прибитая к стене за алтарём. Семь книг. Пять — тонкие, в кожаных переплётах: сборники молитв, гимнов, обрядовых текстов. Одна — толстая, растрёпанная: реестр рождений, смертей и свадеб за полвека.

И одна — особенная.

«Слово о сотворении и силах мира».

Старая. Очень старая. Переплёт — потрескавшаяся кожа, тёмная от времени.

Страницы — не бумага, а пергамент — тонкая, выделанная кожа, на которой чернила держались веками. Текст — мелкий, плотный, с иллюстрациями: схемы, символы, рисунки, похожие на карты.

Хэлла дала ему эту книгу на четвёртый месяц — когда убедилась, что он читает достаточно хорошо, чтобы не порвать страницы.

— Осторожно, — сказала она. — Ей триста лет. Она старше этой деревни.

Эран взял книгу так, как берут ребёнка. Обеими руками. Нежно. Открыл первую страницу.

И мир изменился.

Он читал три дня. Не отрываясь. Приходил в храм утром, садился в угол, читал до темноты. Хэлла приносила ему воду и хлеб — молча, не спрашивая. Она видела его лицо — и понимала: мальчик нашёл то, что искал.