* Сон описан во второй книге цикла, главе 29, во втором эпизоде.

** В православном вероучении к «церкви воинствующей» относится церковь земная — верующие люди, праведные и грешные, которые ведут борьбу с грехами, а к «церкви торжествующей» относится церковь небесная, которую наполняют все небесные силы и святые, они уже победили власть греха.

*** С польского «холодный».

Западная зона локального пограничного конфликта. Российский полковой пункт управления дронами.

Продолжая наблюдать за движением колонны с ранеными, оператор отслеживал и полёт ещё двух «Шмелей» и через несколько минут доложил: — Один из «Шмелей», что послали за бегущим, его обнаружил. Стоит в поле, около какого-то холмика. Может, они там что-то спрятали, и он вернулся, чтобы забрать?

— Второго «Шмеля» туда же перенаправь, а этот поближе подведи, — дал команду дежурный пункта управления дронами.

— Он шевроны на себя цепляет. На колени встал, крестится. Похоже, молится. Точно. Встал, крестик надел. Товарищ капитан, он к бою готовится. Винтовку в руки взял, а рядом автомат лежит, магазины раскладывает, — оператор всматривался в картинку, пытаясь понять происходящее.

— К какому бою? Огляди поле: может движется кто, — капитан поднялся и встал за спиной у оператора.

— Осмотрел. Никого нет. Пусто.

— Лицо поближе сделай, — распорядился дежурный. — Это же этот, сержант из молодых, что «Георгия» получил. С позывным «Судья» из взвода Ходырева. И выходят, наверное, остатки этого взвода. Сейчас, связистов извещу, чтобы передали эвакуационной группе, кого их встречать направляют.

Через полторы минуты дежурный вновь встал за спиной у оператора и спросил: — Ну что там? Как обстановка?

— Летят, — со злостью протянул оператор.

— Кто летит?

— Вон, поляки, — матрос приподнял «Шмеля», развернул его камеры на запад.

У слабенького дрона на хватало разрешения камеры, чтобы в подробностях разглядеть серые точки, приближавшиеся с запада, но было понятно, что это квадрокоптеры. Офицер присвистнул: — Он против них воевать собрался? Да они его за две минуты заклюют такой стаей. Ааааа… вот он зачем побежал навстречу — чтобы раненых прикрыть и дать им возможность уйти.

— Подальше отлети и наблюдай. Жаль, что «Шмели» мелковаты, мы ему ничем помочь не сможем: даже маленький дрон нам не сбить.

На несколько минут всё внимание офицеров и операторов пункта управления дронами было приковано к картинке, которую транслировали два «Шмеля»: вот судья вскидывает снайперскую винтовку, несколько раз стреляет из неё и отбрасывает в воронку, хватая автомат; один из «Шмелей» был ближе к Судье и помимо видео, из его микрофона были слышны негромкие хлопки — это автомат в опытных руках сержанта огрызался, отправляя пули во вражеские квадрокоптеры. Короткие манипуляции с заменой магазина и автомат начинает стрелять очередями; брошенные гранаты ухнули в микрофоне.

Стрельба… И попытка сбить последний дрон. Граната, привязанная к дрону, взрывается на расстоянии вытянутой руки от Судьи, он ударяет по дрону лопаткой и отброшенный взрывной волной, падает в воронку.

Сквозь тишину, царившую на пункте управления, дежурный дал команду оператору: — Пролети над воронкой, пониже опустись.

Оператор молча выполнил команду и доложил: — В крови весь. Не дышит.

Офицер вернулся на своё место, помолчал минуту…

— Зарядка какая у «Шмелей»? — задал он вопрос оператору.

— Ещё есть, но долго летать не смогут. Им же ещё до «Стрекозы» возвращаться.

— Сбрось маячок и высылай в эту точку два новых дрона. Эти отправляй к «Стрекозе».

Спустя десять минут, наблюдая картинку от новых «Шмелей», оператор доложил: — Похоже, поляки местность прочёсывают. В линию идут, к камню…

Глазами двух новых дронов на пункте управления наблюдали, как польский спецназ, осмотрев местность, погрузил мёртвого морпеха на носилки и направился на запад.

— Наши раненых встретили? Где сейчас эвакуационная группа? В ней штурмовиков сколько? — дежурный засыпал оператора вопросами.

Выслушав ответ оператора, офицер с досадой покрутил головой: — Трое, это слишком мало. Сейчас в штаб доложу, может, вышлют группу быстрого реагирования.

Лейтенант, помощник дежурного, взглянув на большую карту, висевшую на стене, проговорил: — Не успеют. Поляки уже уходят. Здесь расстояние километров пять, не меньше, это почти час хода. А поляки за это время дальше уйдут. И дронами их наверняка сейчас прикроют. Слишком далеко от наших позиций. Мы мёртвого Судью будем вытаскивать, и ещё ребят потеряем. Господи, прими душу православного воина Судьи, жизнь свою положившего во спасение раненых. А имя его ты знаешь, Господи!

Русско-польская граница. Бывший русский взводный опорный пункт, захваченный польскими войсками.

Холодно. Мороз аж не до костей, а и кости от холода сводит. Сыро. Темно. Просто могильные темнота и сырость. Я что — наконец-то умер? Укатали Сивку крутые горки? И Данте был прав — в аду холодно? *

Я пытаюсь размышлять, но мысли ворочаются как-то лениво, неохотно, похоже, мозги тоже примёрзли к черепу. Хотя мне теперь спешить некуда — впереди века таких размышлений. Главное — раненые матросы должны были выбраться к нашим. И Композитор живой — если бы он погиб под тем танком, я бы себе этого до конца жизни не простил… О, до вот этого момента — это же и есть конец жизни. Или даже после конца.

Мои неспешные размышления прервал негромкий, но отчётливый стук: «Тук!».

Я попытался сосредоточиться и понять, откуда идёт звук… О, надо проверить магическое зрение. Оказалось, зрение работает. Оглядываюсь вокруг себя. И опять слышу короткое и решительное: «Тук!».

Это внутри меня. Сердце! Оно стучит с частотой один раз в десяток секунд. Меня что, похоронили с работающим сердцем? Оглядываю всего себя магически зрением: не так, чтобы очень, но и не смертельно, до свадьбы заживёт. Или всё же уже смертельно? Вроде, я скорее жив, чем мёртв. Начинаю даром постепенно ускорять работу сердца. Удивляюсь — меня явно лечили: впечатление такое, что «подушечками» дара штопали места ранений. Дальше заживляю раны, прокачиваю кровь по организму. Чувствую, как становится теплее, хотя зуб на зуб по-прежнему не попадает.

Москва. Кремль.

Сегодня цесаревич Александр решил лечь спать раньше — свадебные мероприятия продолжались и почти на всех он должен был присутствовать, и бесконечная череда балов, приёмов, концертов вымотала. Уснул почти сразу, едва коснувшись подушки. Но сон удивил: во сне он лежал в абсолютно тёмном и сыром склепе.

— Я что, умер? — удивился Саша. А ещё его трясло от холода, который буквально пронизывал каждую клетку тела.

— Но мёртвые же не мёрзнут, — удивился цесаревич. — Это как бы их естественное состояние.

И тут он услышал негромкий стук: «Тук!», напрягся, прислушиваясь, и проснулся. Сердце билось. Он живой! Цесаревич негромко щёлкнул пальцами, включая свет. Посмотрев на термометр, убедился, что в комнате оптимальная температура, да и не трясло его от холода больше: это ощущение осталось там, в липком, страшном, безнадёжно-холодном сне, который уже улетучился.

Русско-польская граница. Бывший русский взводный опорный пункт, захваченный польскими войсками.

Похоже, что с главным вопросом разобрались, и я скорее жив, чем мёртв. Причём, как и всякому нормальному живому морпеху, мне очень хочется есть. Осталось понять, где я смогу найти еду. А для начала разобраться — где я. Энергетическим зрением оглядываю округу — поблизости от меня по дуге несколько мест со скоплениями коричнево-зеленоватых пятнышек. Понятно, это люди, но не похоже, чтобы русские — энергетические оттенки у них не наши, больше на польские похожи.

Замечаю, что одно из «энергетических пятнышек» приближается ко мне и через несколько секунд слышу топот, лязг и скрип открывающейся двери. Слабенький фонарик от смартфона освещает помещение, и я сквозь полусомкнутые ресницы понимаю: это наш склад угля, ну и дров. Точнее, был нашим, пока мы были на опорнике. А теперь, похоже, здесь поляки.