Отвечаю: — Я бы взял тяжёлую крупнокалиберную винтовку. Если генерал будет в каске и бронежилете, она пробьёт. Соответственно, нужен наблюдающий. Рекогносцировку провести желательно. А так — задача понятна.

— Добро, — откликается генерал-лейтенант Горпищенко. — Сдавай временно взвод, готовься, выезд завтра.

Западная зона локального пограничного конфликта. Русский взводный опорный пункт и «серая зона» между русскими и польскими позициями.

Опорный пункт «держат», заменив «обычный» взвод, спецназовцы, которые очень рады, что мы с Лёней прибыли: значит скоро их «тупое сидение без дела» закончится. В первую ночь нас провели на снайперскую позицию, которую спецназовцы для нас подготовили. Осматриваемся, изучаем. Удивляюсь, что нигде нет выбросов грунта, на что получаю ответ: — Чтобы не было демаскирующих признаков, мы уносили землю километра на два-три и в разрушенные дома ссыпали.

Позиция подготовлена отлично, сразу видно — занимались профессионалы. Помимо этого, в полутора километрах, у небольшого прудика в бывшей деревне, наши штурмовики бросили два вскрытых мешка с солью, что мгновенно привело к паломничеству к этому месту живности; и если «с той стороны» нас попытаются вычислить с помощью сейсмографов, то сделать это будет трудно, почти невозможно: круглосуточный топот копыт неподалёку создаёт шум, забивая приёмник непрерывными колебаниями почвы. Спецназовцы нас покидают, а мы весь день находимся в «отсидке», привыкая к новому месту. Следующей ночью возвращаемся к своим, и после этого на опорном пункте три дня гоняем балду. Не совсем конечно: я занимаюсь спортом, языки повторяю. А Спартанец налегает на уставы и прочие военные науки — готовится к подписанию контракта: окончательно принял решение остаться в армии.

Вечером четвёртого дня взводный, старший среди спецназовцев, мне шепчет: — Нужный объект выдвигается в наш район и завтра утром начнёт объезд линии соприкосновения. Так что поспите, а после полуночи следуйте в «нору».

Согласно киваю головой.

Западная зона локального пограничного конфликта. «Серая зона» между русскими и польскими позициями.

«Выставив» винтовку, разместив и настроив оборудование, до рассвета по очереди со Спартанцем отдыхаем, а потом также по очереди бдим, в оптику наблюдая за районом, куда должен прибыть генерал. Я периодически пересчитываю поправки для стрельбы: температура и влажность меняются, ветер немного «гуляет»; всё это нужно учесть.

День тянулся долго и утомительно — всё-таки напряжение сказывается и не даёт сосредоточиться даже на арамейской лексике и ахеменидских иероглифах.

Наконец-то, уже под вечер, слышу Лёнин шёпот: — Похоже, начинается.

Приникаю глазом к окуляру винтовки: точно, колонна из нескольких автомобилей подъезжает, притормаживает, останавливается, из машин начинают выходить люди. К одному из них приближается группа: рапортуют, ещё один человек протягивает ему каску. Вот он, генерал, который для польской армии нанимает «вольных снайперов». Знакомая у него магическая аура, сталкивался с похожим рисунком. Вспоминаю где, и меня пронзает мысль: Радзивилл! Тадеуш Кристинович! Тот, сбежавший в Польшу. Вот он где оказался. Как он мог: на этой стороне его страна, его родственники, офицеры с которыми он общался или даже служил? За одно это надо пристрелить!

Через минуту Радзивилл берёт каску, но не надевает её, а оставляет в руках. К нему подходит ещё несколько человек. Похоже, что это и есть «беседа»: стоят и разговаривают. В магическом зрении вижу, что всё окрашено в позитивные тона.

Ближе всех к генералу находятся две женщины — видно по длинным причёскам. И эти две женские ауры тоже мне встречались. Перебираю в памяти знакомых полек. Какие там знакомые — их нет. Точнее были две — тогда, после имперского триатлона, на открытии выставки в музее у Уварова, из команды польских биатлонисток. Биатлонистки! Как же их? Гражина и Ядвига? Штурмовики говорили, что две «польские ведьмы» — это знаменитые спортсменки, они несколько десятков наших солдат и офицеров убили. И любят выстрелить так, чтобы человек мучился, а потом ещё и помощь расстрелять. Так вот с кем беседует Радзивилл… и польки стоят очень удачно — перекрывая друг друга и крупнокалиберной пулей можно поразить сразу обеих.

Мысли летят в голове с бешеной скоростью. Слегка прокручиваю колёсико и винтовка сдвигается чуть левее, на снайперш. Нет, приказ был стрелять в генерала. Возвращаю ствол в первоначальное положение. Я колеблюсь, теряю секунды, а время неумолимо уходит.

В голове стучит: — Пора!

Кручу колёсико. Прижимаюсь к прикладу, выбираю свободный ход курка и замерев, стреляю.

Ещё сильнее припадаю к окуляру, жду момента, когда пуля попадёт. Или просвистит мимо, если я ошибся в расчётах или кто-то сильно сдвинется — далеко, на такую дистанцию я в боевых условиях ещё не стрелял.

Слышу восторженный шёпот Лёни Курочкина: — Сразу двое.

Я и сам фиксирую «попадание в цель». Хочу сказать Спартанцу: — Не двое, а две!

Но не говорю.

И эта не произнесённая фраза стала лавиной, запустившей мою память. Я цепенею… я знаю, что будет дальше: военный трибунал. Смутные картины начинают всплывать в памяти. Этого не происходило в реале, но я когда-то отчётливо, в ярких красках, всё видел во сне: я стреляю и попадаю; замирая на время, мы с напарником ползём по перекрытому лазу; дальше пробираемся по зарослям в нашу сторону; вот я докладываю и меня тут же уводят на гауптвахту; дальше в голове всплывает фрагмент заседания военного суда, дальше — лишение звания и наград…

Буквально через пять секунд площадка, где генерал встречался со снайперами, опустела. Генерал не уехал, он, как и все остальные, переместился в бункер. Похоже, совещаются. Или приходят в себя.

Спартанцу говорю: — Ждём сумерек, минут через десять-пятнадцать солнце сядет.

Сам в это время бешено соображаю: что же делать? Полчаса ожидаем, пока первая, ещё осторожная темнота, опустится на землю и достаточно сгустится. Периодически в небо взвиваются осветительные ракеты. Обычно сразу после этого бухают миномёты или слышен свист артиллерийского снаряда. Но мы понимаем, что поляки бьют не прицельно, а по площадям, лишь бы отчитаться перед командирами.

Даю команду Спартанцу: — Двигайся по маршруту вдоль дороги, а потом через два села.

Лёня Курочкин понятливо кивает головой — мы часто возвращаемся, держась на расстоянии друг от друга, чтобы одним шальным снарядом или ракетой не накрыло сразу двоих; Спартанец цепляет свой рюкзак с оборудованием и автомат и привычно юркает в нору, проползает по ней и его шорохи стихают.

Я тоже ползу по перекрытому лазу, но не выхожу из него, а присаживаюсь, тяжело опираясь на стенку. Что же делать? Этот сон, что я сейчас вспомнил — реальная картинка из недалёкого будущего, что меня ждёт? И даёт мне её Бог или дар, или Рать Небесная? Или так — наваждение? Или сама мысль о помощи Божьей в таких небогоугодных делах, как убийство людей — святотатство? Но ведь в прошлый раз, при сражении с квадрокоптерами у камня, всё шло так, как было во сне. Ну, кроме финала. Хотя и там почти сошлось, и я практически отдал Богу душу, а выполз на этот свет, видимо, с помощью дара, который уже автономно за моим организмом присматривает: похоже, не сильно он мне доверяет. Что же делать? Как переиграть результат? Выбираюсь из замаскированного хода и начинаю осторожно двигаться в сторону наших позиций: туда, где меня ждёт военный трибунал.

* Сон описан в третьей книге цикла, главе 14, в конце первого эпизода.

Западная зона локального пограничного конфликта. Русский взводный опорный пункт.

До опорного пункта Спартанец добрался быстро, так как шёл, не особенно боясь дронов — облачность была густой и луна, которая взошла пару часов назад, сквозь тучи не просвечивала.