Забираю гранаты, бегу по траншее… почти никого способных далеко и метко кинуть: все раненые, куда им бросать. И только Композитор по-прежнему короткими очередями строчит по склону.

Подзываю его к себе: — Гриш, я знаю, что ты великий музыкант и композитор. Но иногда в жизни бывает так, что есть работа, которую никто другой сделать не может. И кроме тебя мне сейчас послать некого. Этот танк — твой. Подпусти поближе, метни магнитную гранату наверняка. Я буду по центру — там ещё один танк, а на левом фланге на Ходырева два прут. Как только я со своим расквитаюсь, прибегу к тебе.

Гриша Новиков согласно кивает: — Сделаю.

Он деловито берёт у меня две гранаты и крутит в руках, делая вывод: — Уже взведённые.

Коротко обнимаю его: — Я на тот пошёл!

По изгибу траншеи прохожу и занимаю позицию. Читаю «Отче наш». Рядом матрос, с несколькими ранениями и шиной на правой руке, неумело стреляющий с левой руки. Говорю ему, протягивая одну из гранат: — Если не справлюсь, добьёшь.

Он согласно кивает и понятливо улыбается. Немного проползаю вперёд из окопа. До танка остаётся метров пятнадцать. Вижу, что он слегка поднимает корму, взбираясь на очередной бугорок и в этот момент бросаю гранату. Ложусь, слышу взрыв. Скатываюсь назад в траншею. Поднимаю голову. Облокотившийся на траншею матрос говорит: — Подбил!

Забираю гранаты, бегу к центру…

Ещё не добежав вижу, что Композитор по танку попал — от вражеской машины валит густой чёрный дым. Гриша сидит на дне окопа и вытирает кровь с лица. Увидев меня, он говорит: — Фигня. Царапнуло. Я его поближе подпустил, а перед броском собрал всю магическую силу, что во мне была, и резко подтянул ею дым и пыль к танку. Пока они две секунды прочухались, я успел метнуть.

Отвечаю: — Красавчик! Я до Ходырева, — и быстро бегу на левый фланг.

Оба танки дымили. А наш взводный лежал перед ними. Мёртвый. Он успел сделать два броска, но очередью из крупнокалиберного пулемёта его почти разрубило пополам. Жизни в нём не было…

Пробегаю по траншее, сообщая оставшимся матросам: — Принимаю командование. Лейтенант Ходырев убит. Продолжаем бой.

… через полчаса, так и не прорвавшись в наши траншеи, поляки начали отступать.

Москва. Большой театр. Императорская ложа.

Как только Романовы во главе с императором Николаем Петровичем вошли в царскую ложу, весь зал встал и повернулся в сторону императорского рода, а оркестр, коротко выдав фанфары, исполнил первый куплет «Боже, царя храни» и тоже поднялся, почтительно склонившись.

Романовы прикладывают руку к сердцу, женщины вежливо улыбаются и немного склоняют головы, приветствуя подданных.

В первый ряд, между императором и наследником, усадили Артура и Надежду. На сообщение Надежды, что она впервые присутствует на опере «Сервилия», и даже не знала о е существовании, отец, наследник престола Владимир Николаевич Романов, ответил: — Про её существование вообще мало кто знал. Премьерный показ. Эта опера — настоящий раритет, она недавно восстановлена Большим театром в обновлённом виде. Вообще, очень интересное и новаторское произведение; создавая её Римский-Корсаков придумал музыкальный греко-римский колорит, создав диалог русской культуры с античностью.

Император поддержал сына, обратившись к молодожёнам: — Мы ещё осенью утвердили эту оперу для показа во время свадебных торжеств. Вы же видели, сколько делегаций приехало с юга Европы и из восточных земель: мы специально собирали все православные страны и церкви. А эта опера про торжество христианской веры в Древнем Риме, она как раз и подчёркивает, что Россия — преемница и хранительница европейской и христианской культуры. Думаю, вы бы с большим интересом посмотрели «Щелкунчика» или «Лебединое озеро», но эта опера для нас важнее с точки зрения политических интересов: сегодня её фрагменты покажут по всему миру в новостях и кому-то в голову и закрадётся мысль, что Россия — третий Рим. А кому не закрадётся, тем журналисты из «РашаИмпайрТудей» намекнут или растолкуют.

Продолжая, Николай Петрович обратился к сидевшему рядом молодому Гефту: — Артур, я тебе говорил, что всё, что ты теперь будешь делать, каждый твой шаг, любой поступок — это политика. И из каких-то твоих малых действий и знаков будет складываться восприятие не только тебя, но и мнение о Романовых и империи.

— Понимаю, государь. Приложу все силы, чтобы не подвести, — согласно кивнул Гефт.

Западная зона локального пограничного конфликта. Взводный опорный пункт.

Атаки прекратились даже раньше, чем предполагал Ходырев. Ещё не опустились сумерки, а вражеская пехота стала сдавать назад.

Мы запустили по ним мины, уложили несколько отступавших из автоматов и снайперок. Оставляю легкораненых на позициях для контроля и демонстрации действий, а сам со здоровыми матросами начинаю переносить раненых за опорник и укладывать их на «Депеши», формируя колонну. Не можем найти Боцмана — собаку во время боя никто не видел; одного кота отнёс к раненым, второго долго отыскать не могли. И только когда он замяукал в темноте, смог его обнаружить. Кот не дался, отпрыгнул, маня за собой; я вылез за ним и через три шага, подсвечивая фонариком, увидел: мёртвый Боцман лежал, вцепившись в руку одному из нападавших штурмовиков. Достойная смерть для боевого друга. Поднимаю собаку, несу её в блиндаж с мёртвыми морпехами. Укладываю, теперь все на месте… Двумя минами подрываю вход в блиндаж.

Надо спешить и чем быстрее мы проскочим самые опасные четыре-пять километров, тем лучше.

В завершении подготовки ставлю несколько автоматов и миномётов «на таймеры», перевожу на штатное срабатывание все мины и фугасы.

Всё делаю на автомате: сейчас не до эмоций. Вот выведу раненых, и тогда можно будет дать волю нервам. Пока — нельзя.

«Депеши», соединённые подвижными штангами, вытянулись чуть не на сотню метров. А у меня всего трое матросов для сопровождения. Ну и плюс пятеро «лёгких». Даю команду на начало движения; сам иду впереди, обозначая маршрут для первой машины.

Западная зона локального пограничного конфликта. Серая зона между русскими и польскими позициями.

Ни бокового, ни тылового охранения у нас нет. Но сейчас и не нужно — пока готовились к эвакуации, я почти никого не лечил, и дар стал накапливаться. Сейчас я округу километра на три магическим зрением вижу: никого поблизости нет и можно смело двигаться вперёд. За час мы отошли больше, чем на километр, когда сзади застрекотал автомат. Подбежавшему ко мне Композитору поясняю: — Это я поставил. Таймер сработал, вот он и высадил очередь. Минут через десять ещё две осветительных ракеты должны запуститься, а чуть позже — мина. Чтобы поляки на соседних опорниках думали, что мы службу бдим и не вздумали к нам сунуться.

— Жалко пацанов! — хрипло произносит Композитор.

— Завтра, — отвечаю я.

— Что завтра? — с непониманием переспрашивает он.

— Завтра вечером жалеть будем. А сейчас нужно сжать себя в кулак и выводить раненых.

Колонна идёт не быстро, периодически приходится останавливаться и расчищать дорогу от упавших деревьев и камней: «Депеши» бы их преодолели, но раненых на них и так колбасит, а если тряска будет ещё сильнее, раны могут вскрыться. Дар постепенно наполняет меня, и я начинаю лечить самых слабых.

К рассвету прошли всего четыре километра: серьёзно задержались, когда потребовалось форсировать ручей — пришлось на руках переносить раненых, а «Депеши» расцеплять и перетягивать поштучно. Дальше пошло лучше — дорога поднялась на холм, немного попетляла и стала практически ровной и чистой. Не останавливая движения пообедали сухпаем.

Я по-прежнему курсирую вокруг эвакуационного состава, вливаю дар в самых слабых, иногда на сотню метров удаляюсь вперёд, чтобы сдвинуть с дороги ветки от кустов и камни. Настроение улучшается — ещё час-два и раненые будут в безопасности. Тропинка огибает большой куст, обхожу его и под моей ногой с двойным хрустом громко ломается ветка.