— Пока.

— Вы всегда спорите с обстоятельствами?

— Только когда они ведут себя подозрительно.

Он сел напротив.

Свеча стояла между ними, и свет делал его лицо другим. Убирал офисную резкость, оставлял тени под скулами, подсвечивал глаза. Марк выглядел старше, усталее и почему-то моложе одновременно — не генеральным директором, не человеком-фасадом, а мужчиной, у которого тоже есть ночь, кухня, непредвиденный сбой и женщина напротив, слишком опасно умеющая видеть лишнее.

— Я позвоню Николаю Петровичу, — сказал он.

— Связь у окна.

— Помню.

Он встал, подошёл к окну и набрал номер.

Варя слышала только его сторону разговора.

— Николай Петрович, у нас отключился свет… Понял… На всём объекте?.. Причина?.. Хорошо. Сколько по времени?.. Ясно. Не поднимайте людей, если это общий сбой и опасности нет. Утром разберёмся… Да. Спокойной ночи.

Он вернулся к столу.

— На всём участке. Говорят, внешняя линия. Дежурная служба уже знает. Примерно час-два.

— То есть планы окончательно отменились.

— У нас не было планов.

Варя посмотрела на него.

— У вас всегда есть планы.

— Не на отключение света.

— Значит, это исторический момент: Марк Громов без плана.

— У меня есть план дождаться утра.

— Это не план. Это капитуляция перед ночью.

— Рациональная.

— Разумеется.

Они снова сели.

Еда почти остыла, но в темноте и свечном свете это вдруг перестало иметь значение. Варя доела салат, Марк — свой ужин. Они какое-то время говорили о ролике: какие кадры оставить, как построить первый монтаж, какие реплики Николая Петровича использовать, где Марк получился слишком официальным, а где — почти живым.

Потом разговор сам собой съехал с работы.

Не резко.

Не как обрыв.

Скорее как дорога, которая сначала идёт по карте, а потом вдруг становится тропинкой между сосен.

— Николай Петрович вас боится, — сказала Варя.

— Уважает.

— И боится.

— Возможно.

— Вас это не беспокоит?

Марк покрутил чашку в руках.

— Раньше — нет.

— А сейчас?

— Сейчас я стал слишком часто слышать ваш голос в голове.

Варя чуть не подавилась чаем.

— Простите?

— Когда люди напрягаются рядом со мной, я раньше видел только одно: они понимают ответственность. Сейчас иногда думаю, что они перестают говорить правду.

— Это плохо?

— Для управления — да.

— А для вас?

Он не ответил сразу.

Свет свечи дрожал между ними.

— Я не всегда был таким, — сказал он.

Варя замерла.

Она не спросила «каким». Не пошутила. Не помогла ему спрятаться обратно за формулировку.

Просто ждала.

Марк посмотрел в окно, за которым теперь не было видно почти ничего, кроме тёмных силуэтов деревьев.

— Когда родители были живы, компания была другой. Меньше. Шумнее. Отец мог спорить с прорабом на площадке, а через пять минут пить с ним чай из пластикового стакана и обсуждать, как переделать входную группу. Мать знала половину сотрудников по именам и считала, что хороший проект начинается не с бюджета, а с того, что человеку не стыдно показать его семье.

Он говорил ровно.

Но не сухо.

Варя боялась даже двигаться.

— Потом их не стало. Очень быстро. Сначала отец. Через несколько месяцев мать. Я был старшим. Мне было двадцать три. Тимофею — два. Компания висела на долгах, партнёры ждали, что я продам активы, часть сотрудников решила, что мальчик в дорогом костюме долго не продержится. Наверное, они были правы. Мальчик бы не продержался.

Он посмотрел на свечу.

— Поэтому мальчика пришлось убрать.

У Вари сжалось горло.

Без громкой драмы. Без красивой трагичности. Просто от этой фразы: мальчика пришлось убрать.

Она впервые увидела не броню, а момент, когда её начали застёгивать.

— И появился Марк Романович Громов, — тихо сказала она.

Он усмехнулся.

— Примерно.

— С календарём, контролем и лицом, которое отменило весну.

— Вы не забываете ничего.

— Только неудачные рекламные формулировки. И то не все.

Марк посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько усталой благодарности за шутку, которая не обесценила, а удержала разговор от боли, что Варя снова почувствовала: он понимает её язык лучше, чем должен.

— Сначала я думал, это временно, — продолжил он. — Нужно навести порядок. Закрыть долги. Доказать банкам, что мы управляемы. Партнёрам — что мы не развалимся. Сотрудникам — что компания выживет. Потом оказалось, что порядок работает. Контроль работает. Строгость работает. Люди перестают спорить, когда понимают, что решения будут приняты в любом случае.

— Но перестают говорить.

— Да.

Он произнёс это без спора.

Варя долго смотрела на него.

— А Тимофей?

— Что Тимофей?

— Он вас боится?

Марк впервые за вечер по-настоящему растерялся.

Не внешне, конечно. Внешне он только чуть замер. Но Варя уже слишком хорошо читала его малые движения.

— Нет, — сказал он. — Скорее издевается.

— Мудрый ребёнок.

— Подросток. И да, слишком мудрый для тринадцати лет. Он считает, что я разговариваю с людьми так, будто заранее недоволен их домашним заданием.

Варя не выдержала и рассмеялась.

— Я хочу с ним познакомиться.

— Он будет рад. У него появится союзник.

— Против вас?

— Разумеется.

— Это звучит заманчиво.

Марк покачал головой, но в его глазах стало теплее.

— Он живёт в пансионе по будням, на выходные приезжает ко мне. Я старался дать ему всё, чего не было у меня после смерти родителей: стабильность, безопасность, хорошее образование. А он однажды сказал, что у него есть всё, кроме нормального брата.

Варя перестала улыбаться.

— Больно.

— Да.

— И вы что ответили?

— Что он перегибает.

— Конечно.

— А потом понял, что он прав.

Варя опустила взгляд к своей чашке.

Свеча отражалась в тёмной поверхности чая маленьким дрожащим пятном.

— Вы просто слишком рано стали главным, — сказала она. — А когда человек слишком рано становится главным, он потом иногда забывает, что можно быть не главным. Хотя бы с кем-то.

Марк смотрел на неё так, будто она снова сказала что-то, что ему придётся носить с собой дольше, чем удобно.

— А вы? — спросил он. — Когда начали быть смешной первой?

Варя улыбнулась.

Автоматически.

И тут же поймала себя.

Марк тоже поймал.

— Видите? — сказала она. — Рефлекс.

— Не надо, если не хотите.

— Хочу. Просто не умею сразу.

Она отодвинула чашку.

— Я всегда была… заметной. С детства. Не только из-за фигуры, хотя из-за неё тоже. Я громко смеялась, быстро отвечала, любила сценки на школьных праздниках, сочиняла подписи к стенгазетам. Сначала все говорили: «Какая весёлая девочка». Потом, когда мы стали старше, весёлость начала превращаться в удобную роль. Если кто-то комментировал, как я выгляжу, я шутила первой. Если мальчик приглашал худенькую одноклассницу танцевать, а мне говорил: «Ты будешь ведущей, у тебя лучше получается», я отвечала что-нибудь смешное. Если на практике мне говорили, что в кадр лучше поставить другую девушку, а ты, Варя, текст напиши, у тебя талант, я смеялась и писала текст.

Она говорила спокойно.

Почти.

— Люди любят тех, кто облегчает им неловкость. Я облегчала. Сама смеялась над собой так ловко, что другим не приходилось думать, больно мне или нет. И все были довольны. Я — яркая, смешная, незаменимая в момент, когда нужно оживить. Но не главная. Не та, ради кого остаются. Не та, кого выбирают всерьёз.

Марк молчал.

Варя подняла на него глаза.

— А потом вы в коридоре сказали, что моя работа подтверждена результатом, и я чуть не разозлилась окончательно.

— Почему?

— Потому что это было именно то, что я хотела услышать. А когда человек даёт тебе то, что ты очень хотела, но давно запретила себе ждать, хочется обвинить его в нарушении внутренней безопасности.