Часть проходов теперь перекрывали тонкие серебряные линии магии, протянутые вдоль арок и лестниц. Защитные печати мерцали бледным светом, полностью отрезая путь к северному крылу. Айя остановилась, медленно осматривая пространство. Значит, не показалось. Дарвен действительно усилил контроль.

Она пошла дальше и почти сразу заметила слуг. Они появлялись слишком часто: на поворотах, у лестниц, возле дверей, в нишах, где раньше никого не было. Слишком внимательно следили за ней и слишком быстро опускали глаза, когда она ловила их взгляды. Не помощь. Не присмотр. Наблюдение. Её караулили.

Айя остановилась у окна, глядя на серое небо за стеклом. Внутри замка стало ещё тяжелее дышать. Теперь он окончательно превращался в клетку, и хуже всего было понимать, что времени почти не осталось. Страх всё ещё сидел глубоко внутри, но поверх него поднималось другое чувство — упрямое, живое, опасное. Если Дарвен решил сломать её, он ошибся. Айя Вейн никогда не сдавалась спокойно.

Дарвен нашёл мать в западном крыле замка. Эта часть дома раздражала его больше остальных: слишком тихая, слишком холодная, слишком идеально правильная. Даже воздух здесь казался неподвижным. Высокие окна были занавешены тяжёлыми тёмными шторами, свечи горели ровно, без единого колебания, а старые портреты предков смотрели со стен так, будто до сих пор следили за каждым, кто проходил мимо.

Он шёл по длинному коридору, чувствуя, как внутри продолжает накапливаться раздражение. После разговора с Айей прошло несколько часов, но её взгляд всё ещё стоял перед глазами. Упрямый, злой и совершенно бесстрашный даже тогда, когда ей наконец стало страшно. Особенно тогда.

У дверей кабинета матери Дарвен остановился и на секунду прикрыл глаза. Внутри всё ещё жила злость — на неё, на себя, на то, что рядом с Айей он всё чаще начинал терять контроль. Это раздражало сильнее всего. Дарвен всегда понимал, что чувствуют другие люди, и слишком хорошо умел использовать это против них. Но с Айей всё работало иначе. Она боялась его неправильно. Не подчинялась. Не ломалась. И хуже всего — он больше не был уверен, что хочет сломать её до конца.

Эта мысль бесила почти физически.

Дверь открылась сама, стоило ему войти. Мать сидела у камина с книгой в руках. Огонь мягко освещал её лицо, но тепла в комнате всё равно не было. Она выглядела так же безупречно, как всегда: прямая спина, спокойный взгляд, холодное выражение человека, привыкшего контролировать всё вокруг, даже собственных детей.

— Ты выглядишь раздражённым, — произнесла она, медленно закрывая книгу.

Дарвен коротко усмехнулся.

— Какая неожиданность.

Она смотрела на него внимательно, слишком внимательно. Мать всегда замечала больше остальных.

— Девчонка становится проблемой.

Дарвен подошёл к окну. За стеклом клубился серый туман, скрывая внутренний двор, и тишина в комнате медленно тяжелела.

— Ты слишком долго ей позволяешь, — продолжила она. — Она не подчиняется, провоцирует слуг, нарушает правила дома. И самое опасное — всё ещё считает, что может выбирать.

Дарвен почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение.

— Она не вещь.

Мать посмотрела на него несколько секунд молча, и именно в этой паузе стало ясно: он сказал слишком много.

— Именно поэтому ты уже совершаешь ошибку.

Дарвен медленно повернулся к ней.

— Осторожнее.

Она даже не изменилась в лице.

— Ты привязался.

Слова прозвучали слишком спокойно и ударили сильнее, чем могли бы ударить криком. Дарвен усмехнулся холодно.

— Не переоценивай её значение.

— Тогда почему ты до сих пор терпишь её выходки?

Он ничего не ответил. И этого оказалось достаточно.

Мать поднялась с кресла и подошла ближе.

— Любая другая уже была бы сломлена.

— Айя не любая.

Фраза вырвалась быстрее, чем он успел остановить себя. Тишина стала ледяной. Мать посмотрела на него так, словно окончательно убедилась в худших подозрениях.

— Вот именно это меня и беспокоит.

Дарвен отвернулся, потому что она была права. Айя слишком часто занимала его мысли. Он слишком внимательно следил за каждым её взглядом, слишком сильно злился, когда она вспоминала Кая, и при одной мысли о ректоре внутри мгновенно поднималась тьма. Дарвен ненавидел это чувство — ревность, глупую, раздражающую, почти унизительную. Но хуже всего было другое: он видел правду слишком ясно. Айя смотрела на него иначе, чем на Кая. С Дарвеном она дралась, сопротивлялась, ненавидела. При упоминании Кая в ней появлялось что-то другое. Что-то слишком живое. И именно это било по самолюбию сильнее, чем он хотел признавать.

— После свадьбы это перестанет иметь значение, — сказала мать.

Дарвен поднял взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

Она ответила спокойно, словно речь шла о совершенно обычной формальности.

— Родовая печать завершит связь.

Холод медленно прошёл по спине.

— Ты не говорила, что собираешься использовать полную привязку.

— А ты не спрашивал.

Тишина ударила тяжело. Дарвен смотрел на неё неподвижно, а она продолжала всё тем же ровным голосом:

— После обряда её магия станет частью рода. Печать подчинит связь. Она больше не сможет уйти, не сможет ослушаться, не сможет принадлежать кому-то другому.

Слова звучали слишком привычно. Будто речь шла не о человеке, а о собственности, которую нужно закрепить за домом. Дарвен почувствовал, как внутри поднимается холодное раздражение.

— Ты говоришь так, будто она перестанет быть собой.

Мать посмотрела на него почти с удивлением.

— Именно в этом смысл.

Несколько секунд он молчал. Потом медленно произнёс:

— Что происходило с женщинами вашего рода после печати?

В комнате стало тихо. Огонь в камине дрогнул. Мать отвела взгляд первой — совсем ненадолго, но Дарвен заметил, и этого хватило. Правда ударила раньше ответа. Женщины этого рода не жили свободно. Никогда. Печать не просто связывала магию. Она ломала волю, подчиняла, привязывала к семье так глубоко, что со временем человек переставал принадлежать себе.

Перед глазами неожиданно вспыхнула Айя — злая, упрямая, живая, полная ненависти к этому дому. И внезапно стало почти невозможно представить её сломанной. Тихой. Покорной. Нет. Это уже была бы не Айя.

— Чем быстрее закончится свадьба, тем лучше, — спокойно продолжила мать. — Сейчас она ещё сопротивляется. Потом станет легче.

Контроль ощущался во всём. В коридорах стало больше слуг, некоторые двери больше не открывались без разрешения, на окнах появились новые защитные символы, а воздух в доме стал тяжелее, словно сам замок медленно сжимал вокруг Айи невидимую клетку. Именно тогда она перестала играть.

Раньше её пакости были способом выжить. Способом не сойти с ума в этом доме. Но после слов о свадьбе внутри поселилось ощущение, от которого становилось трудно дышать. Времени оставалось слишком мало. Айя чувствовала это каждой клеткой тела, и вместе со страхом росло отчаянное желание разрушить здесь всё, что только можно.

Она начала с подготовки к свадьбе. Весь замок уже жил этим. Слуги бегали по этажам с тканями и украшениями, в западном крыле готовили зал для церемонии, а мать Дарвена лично контролировала каждую деталь так, будто речь шла не о браке, а о политическом союзе.

Айю от этого тошнило. Особенно от того, как спокойно все говорили о её будущем, даже не спрашивая её саму. Будто она уже перестала быть человеком. Просто частью сделки. Поэтому первым сгорел список гостей.

Это произошло утром. Айя сидела в библиотеке, делая вид, что читает старую книгу, когда мимо прошёл один из слуг с кипой документов для матери Дарвена. Раздражение пришло раньше, чем она осознала собственную магию. Пальцы чуть дрогнули. Воздух рядом с бумагами нагрелся мгновенно, и через секунду свитки вспыхнули прямо в руках слуги.

Крик разнёсся по всему этажу. Слуга выронил документы, пламя резко поднялось вверх, пожирая бумаги за считанные секунды. Айя медленно подняла взгляд от книги и совершенно спокойно произнесла: