Айя скользнула по ним взглядом, коротко и почти лениво, после чего снова посмотрела на Дарвена. Он стоял чуть в стороне, будто разговор был окончен, будто её вспышка уже занесена в список мелких неудобств, не способных изменить общий план.

Именно поэтому Айя улыбнулась мягко. Опасно мягко.

— Хорошо, — сказала она.

Слово прозвучало тише, чем раньше, ровнее, почти покорно, и эта неожиданная покорность оказалась настолько чужой ей, что даже воздух в комнате словно задержался. Дарвен не двинулся, но его взгляд вернулся к ней слишком быстро, и Айя поймала это движение с холодным удовлетворением.

Есть.

— Тогда у меня есть просьба.

Она сделала шаг вперёд, не приближаясь к нему, а просто занимая центр внимания, чтобы её было видно, слышно и невозможно игнорировать. Дарвен чуть прищурился; он привык к сопротивлению, к истерикам, к попыткам бунта, но не к такому спокойствию.

— Какая? — спросил он тем же мягким голосом, в котором теперь появилось больше внимания.

Айя чуть склонила голову, и этот жест выглядел почти послушным. Почти.

— Позволь мне пройтись в саду. Одной.

Тишина стала плотной, почти ощутимой. Старший мужчина у стола сдвинулся, будто собирался вмешаться, но передумал; второй, наоборот, напрягся, и его взгляд стал острее. Они ждали реакции Дарвена, потому что в этом доме всегда ждали именно его решения.

Айя не отвела глаз. Она смотрела открыто и спокойно, хотя внутри уже видела путь: дорожку вдоль фонтана, ряд кипарисов, боковую арку, узкий просвет в живой изгороди. Ложь была готова, оставалось только заставить их принять её за маленькую, безопасную слабость.

Дарвен смотрел на неё долго. Он искал напряжение в плечах, слишком быстрый вдох, живой блеск в глазах, любую трещину, через которую могла проступить правда. Айя не дала ему ничего; она стояла ровно и мягко, как девушка, которая наконец решила смириться и просит лишь несколько минут воздуха.

Он сделал шаг ближе, и внутри неё всё собралось в одну точку. Если он скажет «нет», придётся импровизировать; если скажет «да», она побежит.

— Пять минут, — произнёс он наконец. — И не дальше нижней террасы.

Айя кивнула так медленно и спокойно, будто получила не шанс, а дозволенную мелочь.

— Благодарю.

Её голос был идеальным: ровным, тихим, послушным. Ложь звучала почти безупречно.

Она развернулась не сразу и не резко, а так же размеренно пошла к выходу, сохраняя шаг, осанку и дыхание. Взгляды легли на спину, плечи, затылок; Дарвен не отводил глаз, она знала это, и именно поэтому не ускорилась.

До двери оставалось несколько метров. Айя считала не секунды, а шаги: один, второй, третий; потом поворот, потом сад, потом место, где можно будет сорваться с цепи. Пять минут. Ей хватит, если она не ошибётся в первые десять секунд.

Она почти дошла до двери, когда голос Дарвена остановил её:

— Айя.

Она замерла и медленно обернулась.

— Да?

Он смотрел на неё слишком внимательно, и в этот миг опасность стала почти настоящей, острой, близкой.

— Не делай глупостей, — сказал он.

В этих словах не было угрозы, но спокойствие прозвучало сильнее приказа. Айя улыбнулась совсем немного, ровно настолько, чтобы это можно было принять за согласие.

— Конечно.

И вышла.

Дверь за её спиной закрылась тихо, слишком тихо для того, что она только что сделала. Айя оказалась в саду, и воздух ударил в лёгкие так резко, что на секунду в глазах потемнело: свежий, холодный, настоящий, не отфильтрованный мрамором и не пропитанный чужими решениями.

Она вдохнула глубже, слишком жадно, и едва заметно усмехнулась. Мир снаружи был не идеальным — и именно поэтому живым.

Из окна сад казался выверенным до бездушия, но здесь, среди запаха сырой земли и шелеста листьев, в этом порядке пряталось другое: скрип ветвей, неровное дыхание ветра, тонкая дрожь травы у края дорожки. Жизнь, которую невозможно было полностью подстричь и подчинить.

Айя пошла вперёд спокойно, ровно, с прямой спиной и рассеянным взглядом, как и должна была идти послушная невеста, которой дали короткую передышку. Она чувствовала слуг у дальнего фонтана: женщину в светлом платье с опущенными глазами и мужчину с каменным лицом, слишком занятым работой, чтобы его наблюдение казалось случайным.

У боковой арки стоял страж в тёмной форме, держа руку возле рукояти меча. Айя прошла мимо, не ускоряя шаг и не глядя в его сторону, будто ей нечего было скрывать и некуда торопиться.

Первый поворот увёл её за ряд высоких кипарисов. Здесь стало тише, тени легли гуще, а воздух показался холоднее; она выдохнула медленно, удерживая сердце под контролем.

Второй поворот оставил фонтан позади. Страж исчез из поля зрения, и между ней и домом впервые появилось настоящее расстояние. Айя чуть опустила голову, скрывая выражение лица, потому что губы дрогнули не от страха, а от резкого, почти болезненного предвкушения.

На третьем повороте она сорвалась с места.

Не постепенно, не осторожно, а резко, всем телом, как натянутая до предела нить, которая наконец лопнула. Платье тут же стало врагом: слишком длинное, тяжёлое, чужое. Айя схватила ткань руками и рванула вверх, не думая о том, как выглядит, потому что выглядеть правильно больше не имело значения.

Камни под ногами били больно; аккуратная дорожка превратилась в препятствие, ветки цепляли плечи, ткань, волосы. Она почти споткнулась, удержалась, рванула дальше и, когда платье зацепилось за кусты, выругалась сквозь зубы и дёрнула так резко, что послышался сухой треск шва.

Плевать. На ткань, на внешний вид, на правила, на всё, что они называли приличием. Она больше не играла в послушание — она выживала.

Сзади раздался крик:

— Леди!

Её заметили слишком рано, но Айя не обернулась. Если обернётся, увидит погоню; если увидит, замедлится; если замедлится, проиграет. Поэтому она только ускорилась, чувствуя, как дыхание рвётся, а в горле появляется металлический вкус.

Дальше. Ещё шаг. Ещё. Ещё.

Сад перестал быть красивым и превратился в лабиринт, где тени могли укрыть, деревья — задержать, а дорожки — выдать. Айя свернула туда, где кусты росли гуще и порядок уступал место хаосу, но почти сразу вылетела на открытое пространство и поняла, что это ошибка.

Здесь её было слишком хорошо видно. Аккуратные дорожки закончились, редкие деревья стояли далеко друг от друга, не давая укрытия, и утоптанная земля впереди казалась полосой, которую нужно пересечь под чужими взглядами.

Она замедлилась всего на миг. Этого хватило.

Сзади уже не кричали, сзади бежали: чётко, слаженно, без паники. Среди этих шагов был один знакомый — ровный, уверенный, почти не ускоряющийся, потому что Дарвен Крейсс не сомневался, что догонит.

Айя стиснула зубы и снова рванула вперёд. Ноги подкашивались, воздух резал горло, грудь горела, но впереди уже маячил край сада, и она заставила себя не думать ни о боли, ни о страхе.

— Айя.

Голос прозвучал слишком близко. Не крик, не приказ, а спокойная констатация, как будто он не звал её, а уже держал.

Камень ушёл из-под ноги. Мир качнулся, Айя резко подалась вперёд, ладони ударились о землю, сдирая кожу, и в нос ударил запах грязи. Боль вспыхнула мгновенно, но прежде чем она успела подняться, чужая рука сомкнулась на её запястье.

Холодная, сильная, окончательная.

Айя дёрнулась инстинктивно, почти яростно, но хватка только усилилась. Она развернулась и встретилась с Дарвеном взглядом.

Он стоял слишком близко, будто всё расстояние, которое она так отчаянно пыталась выиграть, для него не значило ничего. Его дыхание оставалось ровным, лицо — спокойным, почти идеальным, и только глаза стали темнее. В них не было злости, и именно это пугало сильнее: Дарвен смотрел на неё не как на врага, а как на досадную ошибку в безупречно выстроенном плане.

— Не делай глупостей, — сказал он тихо.

Так говорили не с теми, кого боятся потерять. Так говорили с теми, кого уже считают своим.