Они не знали, что настоящая справедливость не носит ни мантии, ни деревянного молотка.

Настоящая справедливость носит черный керамбитовый нож, ходит босиком по крови и у нее есть муж, который позаботится о том, чтобы ее никогда не поймали.

Я окутала свое тело темным шелком и закрыла глаза, ощущая бездонную, бесконечную тишину.

Охота на сегодня была окончена. Но клетка — впервые в моей жизни — была именно такой, как я хотела.

Эпилог

Осеннее солнце пронизывало огромные панорамные окна гостиной, растягивая золотые прямоугольники на безупречном персидском ковре. Исчезли красные стробоскопические вспышки, улетучились запахи пороха и грохот армейских ботинок, поглощающий наше молчание.

Дом вновь обрел душу музея: холодный, безмолвный и идеальный.

Я сидела в стеганом кожаном кресле, перелистывая страницы старинной антологии поэзии и наслаждаясь ощущением шелкового платья на бедрах. Мои пальцы, некогда запятнанные кровью подвала, теперь были безупречны и украшены кольцом с бриллиантом, ловящим утреннее сияние.

Гул в голове покинул меня. Впервые за месяцы в сознании безраздельно царила тишина.

Я уловила приглушенный скрип шин по гравию подъездной дорожки. Аугусто вернулся.

Несколько минут спустя он вошел в комнату в темно-синем костюме, подчеркивавшем широкие плечи с геометрической точностью. Он воплощал успех: неприкасаемый миллиардер, которого мир осыпал похвалами на обложках журналов. Однако, когда его черные глаза встретились с моими, я увидела то, чего мир никогда не увидит.

Я увидела мужчину, который всего несколько часов назад работал на заброшенном заводе, гарантируя, что три тела исчезнут с лица земли, не оставив ни малейшей зацепки.

Он подошел ко мне и остановился возле кресла. От него веяло ароматом сандала и дорогого мыла, но я отчетливо осознавала, что под этим парфюмом все еще таится след промышленной хлорки.

— Готово? — спросила я, не отрывая взгляда от книги.

— Да, — ответил он низким, спокойным голосом. — Мир забыл, что они когда-либо существовали, Катарина. — Ни следа не осталось. Ни зуба, ни пули.

Аугусто наклонился и запечатлел поцелуй на моей макушке почти с религиозным благоговением. Он положил на мои колени небольшой крафт-конверт.

Я открыла его неторопливыми движениями. Из конверта выскользнули три полароидных снимка.

Четкие, клинически точные кадры, сделанные при белом свете подвала перед финальной уборкой. Мои трофеи. Мое искусство.

Я почувствовала, как знакомое темное тепло разливается в животе, пока я разглядывала творение, вылепленное моими руками во тьме.

— Они идеальны, — прошептала я, убирая фотографии. — Отнесу их вниз после ужина.

Аугусто улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз, но в ней читалась вся наша проклятая сопричастность. Он протянул мне руку в молчаливом приглашении вернуться к нашей рутине видимости: благотворительным ужинам и фасадным улыбкам.

Я взяла его руку, впитывая силу и защиту, заключенные в этом пожатии.

Стеклянная клетка по-прежнему окружала нас своей роскошью и изоляцией, только теперь я знала правду. Клетка не служила для того, чтобы держать меня в плену.

Она существовала, чтобы гарантировать: в тот день, когда голод вернется — а мы оба знали, что он вернется, — мир будет именно там, где мы хотим. Снаружи, беспечный и уязвимый.

Мы вместе вышли на террасу, два хищника на отдыхе, взирающих на лесной горизонт. Солнце садилось, окрашивая небо в цвет крови, которая теперь текла в моих жилах, спокойно и удовлетворенно.

Мы были самым тщательно оберегаемым секретом мира. И наше царствование только начиналось.