Мой разум, искаженный и развращенный, больше не проводил границы между упоением властью и чувственным возбуждением. Созерцание своих трофеев, вид масштабов разрушений, которые я устроила, воспламеняло мою кровь, как ни одна сладостная ласка не смогла бы.

Запах смерти, пропитавший папки, действовал на меня как смертельный афродизиак.

Я остановилась перед столом. Мое дыхание участилось, стало прерывистым. Давление джинсовой ткани на бедрах внезапно показалось мне пыткой.

Левой рукой я расстегнула металлическую пуговицу на талии — звук молнии, разорвавшей тишину подвала, прозвучал оглушительно.

Я не отрывала глаз от изображения изувеченного трупа на металлическом столе. Жестокость моего творения возводилась в ранг великого искусства. Моего искусства.

Я скользнула пальцами правой руки внутрь своих джинсов, преодолев резинку нижнего белья.

Возбуждение уже достигло предела. Одно лишь осознание глубины моей извращенности погружало меня в пучину влажной распущенности.

Я прижала два мокрых пальца прямо к клитору, резкость прикосновения вырвала из груди гортанный вздох.

Стоны моего наслаждения отражались от армированного бетона, бесстыдно сливаясь с непристойностью окружающего пейзажа.

Аугусто, застывший в нескольких метрах от меня, резко вдохнул. Он широко распахнул свои темные глаза, первое изумление сменилось внутренней уверенностью: он воочию наблюдал свадьбу смерти и плотского наслаждения, союз моего убийственного инстинкта и телесного выхода.

Я даже не удостоила его взглядом — в этом не было нужды. Я точно знала, что он не пошевелит и пальцем.

Он был парализован шоком и порочным восторгом от того, что видит, как я упиваюсь собственными злодеяниями.

Я начала медленные, гипнотические, тяжелые движения на своем клиторе. Кончиками пальцев левой руки коснулась глянцевой поверхности фотографий, разбросанных по столу. Проводила пальцами по извилистым линиям кровоподтеков на снимке с автострады, в то самое мгновение, когда правая рука увеличила темп.

Тело пылало. Ощущение воплощения Великого Жнеца пронизывало каждый нерв. Я воскресила в памяти образ баллонного ключа в моих руках, жестокость удара.

Треск раздробленной кости. Безумный взгляд жертвы за миг до того, как свет навсегда погас в ее глазах.

Каждое воспоминание о насилии действовало как бочка бензина, выплеснутая на пламя в моей душе.

Я шире раздвинула ноги и твердо уперлась в пол, погружая в себя два пальца в такт дьявольскому ритму, задаваемому большим пальцем на клиторе.

Постыдный звук моих ласк пронзил погребальную тишину подвала, нахально отражаясь от бетонных стен.

— Катарина… — задыхаясь, взмолился Аугусто.

Он сделал полшага вперед, сжав кулаки по бокам.

Его тянуло броситься ко мне, овладеть мной, слиться с моим безумием, но сила сцены приковывала его к месту, делая бессильным наблюдателем моего самодовольства и эгоцентричного безумия.

— Не шевелись, — прошипела я, голос прерывался спазмами наслаждения.

Запрокинув голову и зажмурившись так, что вены на висках готовы были лопнуть, я видела на фоне закрытых век алое мерцание гемоглобина.

Я ускорилась, подпитываемая нездоровой гордостью от принятия своей истинной сущности. О да, я была Бугименом.

Я воплощала ангела-истребителя, которого богачи боялись до дрожи.

Нарастающее напряжение достигло точки невозврата, невыносимая спираль скрутила низ живота, чистое раскаленное пламя. Я резко втянула воздух, таз яростно двигался навстречу собственной руке.

Оргазмическая вспышка поразила меня, словно выстрел в упор.

Резкий, протяжный и хриплый крик вырвался из моей груди, озаряя каждый документ, каждую картину и каждый снимок в этом мрачном склепе.

Мои ноги, ставшие словно желе и грозившие подкоситься, едва держали меня — я вцепилась в металлический стол, чтобы не рухнуть на пол.

Волны экстаза прокатывались вдоль позвоночника, сотрясая тело судорогами, от которых перехватывало дыхание.

Я осторожно вынула пальцы, тяжело дыша, грудная клетка вздымалась в ритме бешеного поршня.

Аромат моих выделений беспечно сливался с затхлым запахом старого подвала.

Я открыла глаза и оценивающе взглянула на Аугусто.

Он стоял на прежнем месте. Его бледное лицо блестело от тонкой пленки пота.

Черные спортивные штаны ничуть не скрывали явного возбуждения, которое вызвал у него этот спектакль.

Он до ужаса боялся моего образа мыслей, и все же его тело молило о том, чтобы принадлежать мне.

Я вытерла липкие пальцы о край свитера, с наслаждением наблюдая, как ткань поглощает следы моего триумфа.

Глядя на него, запертого в собственном одержимом бреду, я вдруг отчетливо осознала: прежняя Катарина — мстительница с большим сердцем, напуганная пленница — была всего лишь миражом.

Теперь я была готова утвердить свое превосходство. Очень скоро период воздержания и безудержное желание уничтожить новую жертву собственноручно вновь постучатся в двери моего сознания. Оставалось лишь оценить, насколько прочен бронированный стеклянный купол этой роскошной тюрьмы, чтобы сдержать пробудившегося зверя.

15

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов минуло с той ночи, когда мы отперли Красную дверь и я во всей полноте осознала свой кровавый послужной список, запечатленный на бетонных стенах подвала.

Первая фаза после этого откровения была пронизана слепой, почти наркотической эйфорией. Сама мысль о том, что я хожу по этому стеклянному дому, полностью осознавая свои смертоносные способности, наполняла меня скрытной и мрачной надменностью.

Амнезия была словно жалкий туман; прозрение же, напротив, походило на вспышку прожектора. Я чувствовала себя непобедимой. Но, как и у любого тяжелого наркотика, попавшего в кровь, эффекты первоначального «кайфа» начали угасать, и когда эйфория испарилась, ее место заняла гнетущая, удушающая тень ломки.

Голод.

Это был вовсе не аллегорический голод. Это была настоящая физическая мука, острая, непрекращающаяся, берущая начало у основания шеи, разливающаяся по плечам и доходящая до кончиков пальцев.

Мои руки нестерпимо зудели. Едва заметная, но непрерывная дрожь овладела запястьями, будто мышцы и сухожилия вопили от голода, требуя веса оружия, рукоятки охотничьего ножа или звука кости, разлетающейся при ударе о сталь.

Я мерила шагами гостиную, босые ноги скользили по ледяному кафелю, и смотрела, как проливной дождь барабанит по массивным панорамным окнам дома.

Лес снаружи превратился в океан темной листвы и искаженных силуэтов. Мое охотничье угодье.

Раньше я вглядывалась в эти деревья, испытывая агонию зверя в клетке, молящего о свободе. Теперь же я ощущала ярость льва за решеткой, следящего за газелями, резвящимися по ту сторону вольера.

Высокотехнологичное жилище моего мужа, с его множеством тройных замков и камер наблюдения, больше не было моим донжоном.

Оно превратилось в подобие зоопарка, и моя проклятая клетка стремительно сжималась.

— Катарина.

Я резко остановилась, вонзив ногти в ладони с такой яростью, что они грозили прорвать кожу. Медленно повернула голову на звук голоса.

Аугусто стоял в проеме между гостиной и кухней.

На нем были черные, как смоль, брюки от костюма и угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, покрытые тонкими темными волосами.

На лице читались следы трехдневной щетины.

Ему не нужно было спрашивать о моем состоянии. Он знал. Он читал мое тело, как открытую книгу, написанную на его родном языке.

Темные, проницательные глаза моего мужа сканировали мою нервозность, походку хищника, пустой и остекленевший взгляд, который я бросала на внешний мир.

— Ты пропустила все приемы пищи сегодня, — произнес он глухим, идеально выверенным голосом, в котором, однако, чувствовалось ощутимое напряжение.