Он называл себя монстром. Утверждал, что внешний мир для меня опасен.

Ложь. Он откармливал меня для бойни. Следующей буду я.

Нерешительно протянув руку, я коснулась холодного металлического черенка одного из скальпелей. Как только пальцы соприкоснулись с инструментом, весь мир закружился. Флуоресцентный свет замерцал.

В ушах поднялся оглушительный гул.

Вспышка.

Мое зрение окрасилось в красный. Запах отбеливателя растворился, сменившись густой теплой вонью свежей крови.

Я ощутила, как рукоять скальпеля плотно лежит в ладони, скользкая и влажная.

Я смотрела не на стену, а вниз. На стуле сидел привязанный мужчина, его лицо превратилось в изуродованную маску, глаза выпучились от ужаса.

Он плакал, молил о пощаде, однако звук заглушала клейкая лента.

А я… я улыбалась. Электрическая, порочная и восхитительная эйфория жгла вены, пока я проводила холодным лезвием по коже его груди, оставляя идеальный надрез.

Я выпустила скальпель из рук, и он шлепнулся на покрытый пластиком пол с пронзительным звоном.

Упав на колени, я задыхалась, словно тонула, обхватив голову обеими руками. Сердце билось так, что готово было разорваться, вот-вот взорваться.

Меня вырвало желчью на пол, тело сотрясали сильные судороги.

Что это было? Что за порочное воспоминание?

Вытирая рот тыльной стороной ладони, я почувствовала, как слезы паники катятся по лицу.

Ответ показался очевидным моему отчаявшемуся сознанию. Стресс от вида этой пыточной комнаты вызвал галлюцинацию.

Я спроецировала преступления Аугусто в собственную голову, пытаясь предугадать, что он со мной сделает.

Спотыкаясь, я поднялась на ноги, в ужасе глядя на сверкающие инструменты и ледяной стол. Затем бросилась прочь из комнаты, с грохотом захлопнув за собой тяжелую металлическую дверь.

Больше не было речи о том, чтобы играть в соблазнение. Не имело значения, что его тело меня возбуждало.

Если я останусь в этом доме еще хотя бы на день, Аугусто привяжет меня к этому металлическому столу и разрежет на куски.

Мне нужно бежать. И я должна убить этого мерзавца, прежде чем он успеет со мной это сделать.

8

Я провела остаток дня взаперти в своей комнате, дыхание было прерывистым, а разум просчитывал малейшие переменные. Паника, которую внушила мне та комната с блестящими стенами, постепенно улеглась. Она сменилась ледяной, безмолвной яростью.

Аугусто думал, что имеет дело с легкой добычей.

Он верил, что я закачу истерику, расплачусь и покорно буду ждать своей очереди, когда меня привяжут к тому металлическому столу.

Он жестоко ошибался. Я покину этот дом сегодня же вечером. Но для этого мне нужна гребаная магнитная карта, спрятанная во внутреннем кармане его пиджака.

И я отчетливо понимала, что грубая сила здесь не поможет.

Единственный способ обезоружить Аугусто — разрушить его рассудок.

На закате, услышав скрип шин его внедорожника по гравию, я была полностью готова.

Я приняла долгий душ. Оставила волосы мокрыми — они струились по спине, — и надела лишь черный шелковый халат, найденный в глубине шкафа, небрежно завязанный на талии.

Под ним — ничего. Каждый мой шаг приоткрывал часть бедра. Я была проклятой ловушкой на ножках.

Аугусто вошел в дом молча. Я услышала, как его тяжелые шаги поднимаются по лестнице и направляются прямиком в кабинет. Дверь хлопнула, но щелчка замка не последовало. Он слишком устал, чтобы поддаваться паранойе.

Я бесшумно пересекла коридор и осторожно толкнула тяжелую дубовую дверь. В кабинете пахло кожей, виски и его древесным парфюмом. Аугусто сидел в кожаном кресле спиной к двери, устремив взгляд в пустоту за широким окном.

Его пиджак висел на напольной вешалке рядом с красным деревянным столом. Карта была там.

Всего в нескольких шагах от меня.

— Я велел тебе держаться от меня подальше сегодня, Катарина, — его голос прозвучал хрипло, он даже не потрудился обернуться.

Я закрыла за собой дверь, раздался тихий щелчок.

— А я решила больше не следовать твоим правилам, — ответила я, придав голосу бархатистую, нарочито тягучую интонацию.

Я направилась к его столу. Аугусто наконец развернул кресло.

Когда его темный взгляд скользнул по моему черному шелковому халату — узел пояса вот-вот грозил развязаться, — я увидела, как у него перехватило дыхание. Плечи напряглись. Он попытался сохранить маску холодности, но пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, сжимали кожу так сильно, что костяшки побелели.

— Возвращайся в свою комнату. Немедленно, — голос слегка дрогнул на последнем слове.

Я улыбнулась, медленно, по-хищному. Остановилась прямо перед ним, встав точно между его раздвинутых под столом ног.

— Сегодня утром ты смотрел на меня с отвращением, — прошептала я, положив руку ему на голову и погрузив пальцы в темные волосы.

Он вздрогнул от моего прикосновения, на мгновение зажмурившись.

— Но мы оба прекрасно знаем, что это вовсе не отвращение, Аугусто. Это отчаяние. Потому что ты понимаешь: я могу тебя уничтожить.

Он открыл глаза, бездонная тьма его зрачков сверкала от разочарования.

— Ты станешь моей погибелью, — прошептал он хрипло, почти побежденно.

— Тогда погибни раз и навсегда, — тихо приказала я.

Одним резким движением я дернула за пояс халата, и узел распустился. Черный шелк скользнул с плеч и упал на пол у стола, образовав темную лужицу у моих босых ног.

У Аугусто перехватило дыхание.

Он сидел. Я стояла, полностью обнаженная, всего в нескольких сантиметрах от его лица. Высота была идеальной.

Его взгляд скользнул вдоль моей шеи, коснулся груди, вздымающейся от прерывистого дыхания, и остановился прямо на моей киске, уже влажной и трепещущей в полумраке кабинета.

Он не попытался ни оттолкнуть меня, ни приказать уйти.

Его инстинкт самосохранения был начисто сметен одержимостью.

Аугусто поднял дрожащие руки и сжал мои бедра сзади. Его прикосновение было обжигающим, твердым, мучительно собственническим. Резким движением он притянул меня ближе, пока моя киска не прижалась к его лицу.

Я задыхалась, откинув голову назад, пальцы вцепились в его плечи. Он не стал тратить время на нежные прелюдии. Язык Аугусто яростно ворвался в меня, жгучий, шершавый, дерзко умелый.

Он начал лизать меня с нездоровой силой, вырывая из груди громкий стон, который эхом отразился от книжных полок.

— Аугусто… — прошептала я, ногти впились в кожу кресла.

В ответ он обхватил мою талию обеими руками, еще шире разведя мои бедра, чтобы получить неограниченный доступ. Он буквально пожирал мою плоть. Это был не просто куннилингус — это было чистое поклонение.

Надзиратель-садист, которого я представляла готовым меня убить, стоял — почти на коленях, — уткнувшись лицом между моих бедер, утоляя жажду у моего источника, словно я была единственной оазисом в этом аду.

Контраст между жестокостью, увиденной в комнате с инструментами, и мужчиной, дарящим мне наслаждение, граничил с абсурдом. Но замешательство быстро рассеялось, сметенное вспышкой жара, прокатившейся вдоль позвоночника.

Он резко ввел два пальца, вырвав у меня влажный стон.

Большой палец тем временем продолжал безжалостно массировать клитор в бешеном, неумолимом ритме. Аугусто точно знал, что нужно делать.

Каждое его движение было расчетливо, чтобы лишить меня опоры, полностью меня разрушить.

Трение стало интенсивным, быстрым, откровенным. Влажный звук его губ и пальцев заполнял кабинет.

Мои ноги затряслись в неконтролируемой дрожи, я буквально сгорала в руках этого мужчины. Возбуждение достигло такого пика, что низ живота, казалось, вот-вот взорвется.

Напряжение нарастало — иное, чем перед обычным оргазмом. Плотное, жгучее, совершенно жидкое.