Ощущение тяжести инструмента в ладони словно идеально гармонировало с чернотой моей души.

Я развернулась, пошла обратно к секционному столу и остановилась рядом с распростертым телом Аугусто.

Он опустил веки и глубоко дышал, полной грудью вбирая воздух. Его обнаженный торс вздымался в ритме, который безошибочно выдавал абсолютную самоотдачу — ту, которой он меня одаривал.

Одной рукой я быстро стянула с себя джинсы, следом — трусики, и резким пинком отбросила одежду в сторону.

Единственной преградой, что еще прикрывала меня, оставался антрацитовый свитер.

Я решительно взобралась на нержавеющую стальную столешницу, незаметно скользнув поверх его мощных бедер. С геометрической точностью опустилась на Аугусто, широко разведя ноги и надежно зажав его фигуру между своими бедрами.

Его влажная и обжигающая кожа — полная противоположность ледяному холоду стола — послала животный озноб вдоль всего моего позвоночника. Его возбужденный член настойчиво прижался к моему обнаженному лобку, вызвав у него глухой стон в момент соприкосновения.

Я прижала левую ладонь к могучей груди Аугусто, ощущая неистовые, яростные, бешеные пульсации человека, готового на все ради моего расположения.

В правой руке я держала скальпель — с мастерством хирурга и хладнокровием палача.

— Посмотри на меня, — приказала я; шипение моего голоса напоминало звук, издаваемый змеей, — тяжелое, исполненное смертоносной власти.

Аугусто открыл глаза, бездна его зрачков поглотила меня целиком.

В расширенных зрачках боролись неистовство и предчувствие агонии.

— Ты действительно уверен в том, что делаешь? — спросила я, медленно опуская вооруженную руку, пока острие заточенного скальпеля не коснулось прозрачной кожи на его левом плече, в волоске над ключицей.

Я не надавливала, лишь давала плотскую предостерегающую метку: вот-вот будет пересечена черта, за которой нет возврата.

— Как только я войду во вкус, Аугусто, я не остановлюсь, пока не насыщусь, — произнесла я. — Я сдеру с тебя кожу заживо.

Он оторвал правую ладонь от металла и вцепился в мое обнаженное бедро, сжимая его с собственническим инстинктом, который нагло противоречил той жертвенной позе, в которой он находился.

— Испей меня досуха, черт возьми, Катарина, — прорычал он; его выверенная речь распалась, выпуская на волю загнанного зверя, таившегося внутри. — Возьми то, что тебе причитается.

Этот карт-бланш сработал как искра в пороховом погребе. Занавес упал перед моими глазами, остальной мир перестал существовать.

Плавным, непрерывающимся движением, с пугающей твердостью я надавила на лезвие скальпеля и нанесла ему вертикальный разрез на коже груди — он начался у левой ключицы и завершился в центре ребер.

Кожа поддалась с головокружительной покорностью. За хирургическим инструментом протянулась тонкая, ровная, алая полоса, изящная и симметричная.

Спустя мгновения темная, пульсирующая кровь хлынула из неглубокой раны, скатываясь, как алая слеза, по предельно напряженным мышцам Аугусто. Он издал глухой, хриплый рык. Челюсти были сжаты, все тело окаменело в гранитной неподвижности под ударом жгучей боли от разреза. Хватка его руки на моем бедре едва не раздробила бедренную кость.

Мучение сорвало с Аугусто налет самоконтроля — от него не осталось и следа. Перед глазами теперь был лишь властный мужчина, склонившийся под натиском своей хищницы.

Вид сверкающей крови, резко контрастировавшей с бледностью кожи под неоновым светом, взорвался в моем сознании, как бомба замедленного действия.

Ощущение ломки исчезло, вытесненное волной первобытного, дикого вожделения.

Я задыхалась так, что, казалось, вот-вот порвутся голосовые связки, голова откинулась назад. Запах свежего железа ударил в ноздри, и низ живота скрутило в яростном спазме страсти.

Крепко обхватив ногами его бедра, я прижалась влажной, пылающей киской к каменной твердости возбуждения Аугусто.

Я подняла сверкающее лезвие, теперь запятнанное кровью, и приложила к его правому плечу, повторяя ритуал с точностью швейцарского часовщика.

Плавным движением я провела скальпелем, вырезая второй, зеркальный след на противоположной стороне его груди.

— О Боже… — выдохнула я, едва переводя дух, и уставилась на кровавый рубец, который только что оставила на теле самого грозного хищника из всех, кого я знала.

Мой муж. Мой пес. Моя жертва.

16

Умиротворение, наступившее после той ночи, было странным, искаженным, и принадлежало только нам двоим. Сорок восемь часов наш стеклянный дом парил в нереальном спокойствии.

Буря, хлеставшая деревья за стенами, словно не имела права переступать порог наших бронированных ограждений.

Жертва плоти и крови Аугусто сработала как мощное заклятие. Зверь во мне насытился и свернулся клубочком в темном углу сознания, погрузившись в глубокий, удовлетворенный сон. Я ощущала покой. Тремор, сводивший с ума мои руки, исчез, сменившись смертоносной плавностью в каждом движении.

Был вечер вторника. Я сидела на мраморном кухонном островке, болтая босыми ногами, одетая лишь в одну из белых рубашек Аугусто, которая доходила мне до середины бедра. Тонкий египетский хлопок источал его древесный аромат. Аугусто находился по другую сторону стойки, сосредоточенный на сверхтонком экране ноутбука.

На нем были темные спортивные штаны, торс оставался обнаженным. Его широкую мускулистую грудь пересекали две полосы белой марли и медицинского скотча, которые скрывали симметричные глубокие порезы, оставленные моим скальпелем.

Вид этих безупречных бинтов на его загорелой коже вызвал у меня дрожь чистой власти.

Он носил мою метку. Он был моим чистым холстом.

Аугусто яростно стучал по клавиатуре, разбираясь с корпоративными кризисами, названия которых я едва помнила, — играя роль неприкасаемого миллиардера, каким его видел мир. И все же каждые пять минут его черные глаза отрывались от светящегося экрана, чтобы впиться в мое лицо.

В его взгляде не было ни капли высокомерия генерального директора. В нем читалось слепое обожание религиозного фанатика, созерцающего собственный алтарь.

Я поднесла чашку дымящегося кофе к губам, смакуя горечь горячей жидкости, скользящей по горлу. Тишину кухни нарушал лишь стук непрекращающегося дождя по огромным панорамным окнам от пола до потолка. Внешний мир за стеклом казался серо-зеленым и умиротворенным, пока в долю секунды наш рай не разлетелся вдребезги.

Не было ни оглушительного взрыва. Ни драматичного звона разбитого стекла, ни скрипа шин по гравию.

Вторжение началось с ледяного технологического шепота. Мягкая фоновая музыка, лившаяся из встроенных в потолок динамиков, резко оборвалась.

Последовала секунда абсолютной, гнетущей тишины — такой, что у меня перехватило дыхание. Затем низкий, вибрирующий гул бесшумной тревоги запульсировал сквозь пол дома.

Теплые белые огни кухни мигнули один раз, и сразу погасли. В следующее мгновение плинтусы во всех комнатах, контур мраморного островка и ступени стеклянной лестницы утонули в интенсивном красном свете мигающих светодиодов.

Весь дом, казалось, истекал кровью во тьме. Из недр стен донесся гул тяжелых гидравлических моторов.

Я широко раскрыла глаза, завороженная и парализованная, наблюдая, как толстые карбоновые стальные ставни опускаются с потолка, закрывая каждый миллиметр гигантских окон.

Лес, дождь и естественный свет попросту исчезли. Мы оказались заперты в герметичном сейфе.

Аугусто не колебался ни доли секунды. Его преображение было молниеносным. Покорный, обожающий муж растворился в ледяном воздухе, уступив место параноидальному, методичному архитектору, спланировавшему сокрытие семнадцати убийств.

Он смахнул ноутбук резким движением руки — устройство заскользило по мрамору, едва не рухнув на пол. Ладонью Аугусто нанес мощный удар в центр кухонного островка.