Аугусто был в темных брюках и черной хлопковой рубашке. Рукава были закатаны, обнажая толстые черные резиновые перчатки до локтей. Поверх одежды он надел водонепроницаемый фартук. Рядом стояла промышленная металлическая тележка с канистрами хлорки, перекиси водорода, ультрафиолетовыми лампами и огромными рулонами пластиковой пленки.

Тела наемника-гиганта, которого я убила керамбитом на кухне, на полу уже не было. Оно было аккуратно упаковано в сверхпрочный черный мешок для трупов с запечатанной молнией, скромно поставленный в углу столовой. Рядом лежал труп стрелка из библиотеки.

Командир, убитый в подвале, вероятно, уже был упакован там.

Три больших свертка. Жертвы номер восемнадцать, девятнадцать и двадцать.

Аугусто тер светлый мраморный пол кухни жесткой щеткой и химическим составом, растворявшим белки крови — до тех пор, пока не осталось ни единой молекулы ДНК, способной рассказать историю.

Запах хирургических чистящих средств поднимался до второго этажа, заглушая сладковатый медный запах смерти, наполнявший дом несколько часов назад.

Я спустилась по стеклянной лестнице. Мои босые ноги не издали ни звука на ступенях, но он мгновенно почувствовал мое присутствие.

Хищники всегда знают, когда другой входит на их территорию.

Аугусто перестал тереть пол и выпрямился, мышцы плеч и спины хрустнули под темной рубашкой.

Резким движением он стянул резиновые перчатки, бросил их в металлическую тележку и повернулся ко мне.

Лицо моего мужа было отмечено глубокой усталостью, под черными глазами залегли темные круги, но выражение… выражение его лица дышало неописуемым покоем.

Изматывающая паранойя, попытка спрятать меня от самой себя, наконец завершилась. Бремя притворяться, что мы нормальные, обратилось в пепел.

Я остановилась в нескольких шагах от него. Посмотрела на мраморный пол, который теперь сиял и пах хлоркой.

Ни капли крови. Ни единой улики. Бойня была заметена под ковер нашего богатства и тревожного ума этого мужчины.

— Доброе утро, — прошептала я.

Бархатистый звук моего голоса плыл, растворяясь в холодном воздухе гостиной.

Аугусто сглотнул. Его взгляд скользнул по черной шелковой ткани моего халата, бледности моего ненакрашенного лица и бездонной, спокойной тьме моих зрачков. Он не нуждался в вопросе о том, как я себя чувствую. Он знал: зверь был приручен и довольно мурлыкал где-то в глубине моего живота.

— Доброе утро, Катарина, — ответил он низким, хриплым от усталости голосом, но в нем звучала неизменная, нездоровая, всепоглощающая преданность.

Я медленно направилась к кухонному островку, осторожно обходя влажное пятно на полу — там, где погиб наемник, — и опустилась на один из высоких табуретов. Затем скрестила ноги под черной шелковой тканью.

— Что будем делать с ними? — небрежно спросила я, кивнув подбородком в сторону штабелей мешков для трупов в столовой — с хладнокровием человека, уточняющего меню на ужин.

Аугусто подошел к раковине, вымыл руки и принялся готовить эспрессо. Он двигался размеренно, словно выполнял обычный утренний ритуал.

И в нашей искаженной реальности так оно и было.

— Мы стерли их личности. Они — призраки, нанятые картелем, — объяснил он, пока кофемашина гудела, наполняя черную фарфоровую чашку темной дымящейся жидкостью. — Не будет объявлений о пропавших, как и не будет рыдающих вдов на телеэкранах. Их наниматели решат, что они забрали аванс и сбежали, или что операция пошла не по плану, и теперь их тела гниют где-то в канаве.

Он взял чашку и подошел ко мне, аккуратно поставив ее на гранитную столешницу прямо передо мной.

— В заброшенной промышленной печи на территории завода, который моя компания выкупила в прошлом месяце, в глуши, — продолжил Аугусто, положив обе руки на край стойки и наклонившись ко мне. — Сегодня вечером я перевезу их в багажнике бронированного внедорожника. Завтра утром останется только пепел. Самые крупные кости, которые не сгорят, пройдут через сельскохозяйственный измельчитель и превратятся в органическое удобрение.

Холодная организованность и полное отсутствие раскаяния в голосе мужа вызвали у меня дрожь чистого удовольствия. Он был гением мрака. Мир считал психопатов хаотичными, но Аугусто доказывал, что истинная психопатия — тихая, стерильная и безупречно бюрократичная.

Я взяла чашку кофе, вдыхая горячий аромат.

— А их снаряжение? Винтовки, фонари, взрывчатка C4? — спросила я, делая глоток горькой жидкости.

— Номера серий уже стерты кислотой. Я разберу детали и расплавлю их в той же печи, — он сделал паузу; его темные глаза скользнули к моим губам, затем снова встретились с моим взглядом. — Я оставил Красную дверь приоткрытой и уже отложил для тебя три полароидных снимка на столе в подвале.

Я замерла, чашка повисла на полпути.

Это был высший дар. Аугусто больше не просто убирал следы моих деяний — он официально вручал мне ключи от моей собственной империи жестокости.

Он принял, что меня невозможно исцелить, и решил навести порядок в моих трофеях, оставив три новых снимка с телами наемников, снятые до того, как он их упаковал, — готовые занять место на пробковой доске, связанные нашей гротескной паутиной красной нити.

— Спасибо, — прошептала я, поставив чашку и протянув руку через мрамор.

Я коснулась его лица, пальцы скользнули по пробивающейся щетине. Аугусто закрыл глаза и прижался щекой к моей ладони, как огромный свирепый пес, принимающий ласку хозяйки.

— Я обещал, что стану твоей клеткой, — прошептал он, прижавшись к моей руке, затем открыл черные глаза и посмотрел на меня с преданностью, выжигавшей кислород вокруг нас. — Но я понял, что клетка нужна не для того, чтобы удерживать тебя, Катарина. Она нужна, чтобы держать внешний мир подальше от твоего охотничьего угодья.

Я улыбнулась — медленно, пугающе, по-хищному.

— Ты ведь знаешь, что голод вернется, правда? — призналась я; абсолютная, смертельная искренность повисла между нами.

Больше не было секретов. Больше не было иллюзии «и жили они долго и счастливо» в обычном смысле.

— Это может занять месяц. Может — год. Но гул в моей голове вернется.

И когда он вернется, мне нужно будет выйти. Нужно будет найти того, кто заслуживает оказаться в этом подвале.

Аугусто не отступил. Не попытался переубедить меня.

Блестящий миллиардер взял мою руку, гладившую его лицо, и поцеловал в ладонь, прямо над старым шрамом.

— Когда голод вернется, — ответил он голосом, тяжелым, как клятва крови на алтаре оскверненной церкви, — мы выберем цель вместе. Я займусь цифровым поиском и отключу камеры наблюдения на улице. А ты выполнишь работу. Я буду твоим щитом и лопатой, чтобы закопать всю грязь.

Его признание скрепило нашу судьбу. Мы переступили черту, границу без возврата за пределы человеческой совести. Мне больше не нужно было красть его магнитную карту, чтобы сбежать на холодный асфальт шоссе. Не нужно было притворяться испуганной, чтобы манипулировать им.

У меня было все, чего только мог желать изломанный, садистский разум: неприступное высокотехнологичное стеклянное убежище, подземные архивы, чтобы запечатлеть моих жертв, и миллиардер, ползающий на коленях, чтобы очищать, защищать и обожествлять меня.

Я потянула его массивное тело за ворот темной рубашки через мраморную стойку. Аугусто поддался без сопротивления, и наши губы столкнулись в жадном, соленом, пылком поцелуе.

Вкус кофе смешался с остаточным запахом хирургической хлорки, создавая странный и совершенный аромат нашего союза.

Когда я отстранилась, задыхаясь, я заметила, что дождь снова начал тихо падать за огромными панорамными окнами гостиной, омывая сосновые иглы снаружи.

Внешний мир продолжит вращаться, населенный неприкосновенными бизнесменами, коррумпированными политиками и преступниками в костюмах, возомнившими себя богами. Они продолжат улыбаться с обложек журналов и ужинать в дорогих ресторанах, не подозревая, что в сердце леса, в глуши, богиня смерти лишь ждет момента, чтобы выбрать следующую жертву.