После всего, что ей пришлось пережить в подвале Виктора, Маша долго не могла спать по ночам, и врачи рекомендовали покой и свежий воздух. Здесь, у моря, она постепенно возвращалась к жизни. Рядом с Олегом этот процесс пошёл быстрее — я видела, как она расцветала.

— Сегодня вечером у нас будет ужин, — сказал Артём, осторожно касаясь губами моего виска. — Только ты и я. Маша обещала посидеть с Даниилом. Олег ей поможет.

— Ужин? — я приподняла бровь. — Что за повод?

— Повод — это ты. И я. И то, что мы выжили.

Я засмеялась, и смех получился лёгким, свободным. Когда-то я разучилась смеяться, но теперь этот звук возвращался ко мне — как возвращаются весной перелётные птицы.

Вечер опустился на побережье мягко, словно кто-то накрыл мир полупрозрачным сиреневым шёлком. Закат окрасил море в розовые и золотые тона, а потом уступил место сумеркам. На террасе зажглись свечи — десятки маленьких огоньков в стеклянных подсвечниках, расставленных по перилам и на столе. Артём стоял у мангала, переворачивая рыбу на решётке, и аромат специй смешивался с запахом моря.

— Ты устроил романтический ужин? — я вышла на террасу, сменив домашнее платье на лёгкий сарафан, и остановилась, оглядываясь. — Свечи, скатерть, даже цветы в вазе... Артём Штормов, кто вы и что сделали с моим мужем?

— Твой муж всегда был романтиком, — ответил он, оборачиваясь и окидывая меня взглядом, от которого по телу пробежало знакомое тепло. — Просто тщательно это скрывал.

— От меня?

— От всех. Но теперь скрывать больше нечего.

Я подошла и обняла его со спины, прижимаясь щекой к тёплой ткани его рубашки. Он замер на мгновение, потом накрыл мои руки своими.

— Помнишь нашу первую встречу? — спросила я тихо.

— Конечно. Ты меня ненавидела.

— А ты был невыносим.

— Я и сейчас невыносим, — он повернулся и притянул меня к себе. — Но ты всё равно здесь.

— Потому что я тебя люблю, — сказала я. — Даже когда ты невыносим. Особенно когда невыносим.

Он засмеялся — низким, грудным смехом, который я слышала впервые в беседке, — и поцеловал меня в лоб.

Ужин прошёл под шум прибоя и мерцание свечей. Мы говорили обо всём и ни о чём. Вспоминали прошлое: как он сделал мне предложение в нотариальной конторе, а я назвала его сумасшедшим. Как мы поцеловались в беседке, и этот поцелуй перевернул всё. Как я уходила от него, беременная и раздавленная, а потом вернулась. Как мы выбирались из подвала по туннелю, оставленному моим отцом.

— Твой отец спас нас, — сказал Артём, поднимая бокал с водой (ему всё ещё нельзя было алкоголь, и мне, кормящей маме, — тоже). — Даже после смерти он продолжал тебя защищать.

— Он был архитектором, — ответила я. — А архитектор всегда оставляет второй выход.

— Ты научила меня верить в это. Раньше я думал, что жизнь — это игра с нулевой суммой. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. А ты показала, что можно просто... жить. Без войны.

— Война тебя измотала.

— Да. Но и закалила. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, и свечи отражались в его глазах крошечными золотыми точками. — Я стал тем, кто я есть, благодаря тебе. И я хочу быть этим человеком. До конца.

После ужина мы перешли в спальню. Окно было раскрыто, и шум моря наполнял комнату размеренным, успокаивающим ритмом. Где-то в доме тихо играла музыка — Артём включил старый проигрыватель, который мы нашли на блошином рынке, и теперь пластинка крутилась, наполняя воздух мягкими джазовыми аккордами.

Я подошла и встала напротив него. За два месяца, прошедшие после родов, моё тело изменилось, и я всё ещё не привыкла к этим изменениям. Но Артём смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на свете.

— Врач сказал, тебе можно, — прошептала я, кладя ладонь на его грудь, туда, где под рубашкой багровел шрам. — Осторожно.

— Я всегда осторожен, — ответил он, и его пальцы легли на мою талию, притягивая ближе.

Поцелуй был медленным, как таяние воска на свечах, и глубоким, как море за окном. Я расстегнула пуговицы его рубашки — одну за другой, — и провела ладонями по его груди. Его кожа была тёплой и гладкой, и только неровная полоска шрама напоминала о том, через что мы прошли. Я наклонилась и поцеловала этот шрам, и он вздрогнул — не от боли, а от пронзительной нежности.

— Ты для меня всё, — прошептал он.

— А ты для меня, — ответила я.

Он раздевал меня медленно и осторожно, словно драгоценность. Его губы скользили по моим плечам, ключицам, животу — и задержались на тонких следах серебристых растяжек, оставленных беременностью. Я инстинктивно попыталась прикрыться, но он перехватил мои руки.

— Не прячься, — сказал он. — Ты стала ещё красивее. Эти линии — как карта пути, который мы прошли вместе. Я хочу целовать каждую из них.

И он целовал. Медленно, благоговейно, пока я не забыла о своих страхах и неловкости, пока моё тело не отозвалось на его прикосновения знакомой, нарастающей волной.

Мы легли на кровать, и я притянула его к себе. Мои пальцы скользнули по его спине, чувствуя напряжение мышц, и я подалась навстречу.

— Ты уверена? — спросил он, замирая на мгновение и глядя мне в глаза.

— Никогда не была более уверена, — ответила я.

Близость была другой, чем прежде. Не такой, как в нашу первую ночь — отчаянная и голодная. Не такой, как ночь воссоединения — с привкусом слёз и покаяния. Эта близость была зрелой, спокойной, глубокой. Мы двигались в одном ритме, как море за окном — набегая и отступая, — и я чувствовала его дыхание на своей шее, его сердце рядом с моим, его пальцы, переплетённые с моими.

Финал накрыл нас одновременно — мягкой, тёплой волной, — и мы замерли, обнявшись, слушая шум прибоя и биение сердец.

— Ты готова ко второму? — спросил он полушутя, когда дыхание восстановилось, и его ладонь легла на мой живот.

Я засмеялась.

— Ты серьёзно? Даниилу два месяца. Дай хоть от первого отдохнуть.

— Я подожду. — Он поцеловал меня в плечо. — Я терпеливый.

— Ты? Терпеливый? — я приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. — Ты сказал: «Врач сказал, тебе можно» — в тот же день, когда нам разрешили.

— Это было уместно.

— Это было нахально.

— Я думал, ты ценишь мою решительность.

Мы оба засмеялись, и смех смешался с шумом моря и тихой джазовой мелодией, доносившейся из гостиной.

Утро наступило солнечное и ясное. Я проснулась первой и несколько минут лежала, просто наслаждаясь ощущением его руки на своей талии и мерным дыханием рядом. Потом встала, накинула халат и прошла в детскую. Даниил уже проснулся и гулил, разглядывая мобиль над кроваткой. Я взяла его на руки, и малыш тут же заулыбался.

— Доброе утро, мой хороший. Пойдём, посмотрим, что там папа задумал.

Папа задумал завтрак. На кухне пахло кофе и свежей выпечкой. Артём, уже одетый, стоял у стола, а перед ним лежал лист бумаги — не деловой, не контракт, а простой тетрадный лист, на котором его летящим, резким почерком было что-то написано.

— Что это? — спросила я, усаживаясь за стол с Даниилом на руках.

— Прочитай.

Я взяла лист и пробежала глазами по строкам.

«Контракт о пожизненном партнёрстве»

Пункт 1. Обязанность завтракать вместе, если оба находятся дома и не болеют.

Пункт 2. Право на поцелуй в любое время суток, независимо от занятости и местонахождения.

Пункт 3. Запрет на молчание. В случае размолвки — разговор до разрешения конфликта, даже если он займёт всю ночь.

Пункт 4. Совместное воспитание детей, включая ночные подъёмы (по очереди).

Пункт 5. Право на личное пространство, но не дальше соседней комнаты.

Я рассмеялась, читая. Внизу листа было написано:

«Впиши свои условия. Я подпишу любые. Артём».

Я подняла глаза на него. Он стоял, опершись руками о стол, и смотрел на меня с полуулыбкой — той самой, от которой когда-то у меня перехватывало дыхание в нотариальной конторе. Только теперь в этой улыбке не было ни льда, ни расчёта. Только тепло.