— Поверить не могу, что я не осознала, что это был ты, — выдыхаю я. — В смысле... я почти не слежу за внешней политикой, но...

— Нет, нет, — говорит он, снова взъерошивая волосы рукой. — Я рад, что это так. Это одна из причин, почему я хотел присоединиться к миссии. Именно к этой. Небольшая группа, и никто из них не военный.

Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ.

— Зря ты волновался, — бормочу я. — Ты куда интереснее с мрачным прошлым.

— Да ну? — Он опускает руку на стол. Если бы он сдвинул ее внутрь, всего на несколько дюймов, он мог бы обхватить мой локоть ладонью. Провести большим пальцем по моему рукаву. — А что насчет тебя, Джонс?

Я тяжело сглатываю. Если бы я подалась вперед, совсем чуть-чуть, я могла бы почти прижаться своими губами к его.

— А что я?

— Думаешь, я не нахожу тебя очаровательной? — Его рука скользит ко мне. Большой палец задевает мой рукав. — То, как ты мыслишь, твой оптимизм, твой интеллект. Это... пугает.

— Пугает?

— В хорошем смысле.

Время словно замедляется. Между нами неоспоримая энергия, электрическое притяжение. Кровь шумит в венах. Я не могу перестать смотреть на его губы. Его взгляд тоже опускается. Думает ли он о том же, о чем и я? Хочет ли он узнать, каково это — утолить боль внутри меня, ту самую, которая, как я подозреваю, живет и в нем?

Смех и громкие голоса прорезают ночь. Дарси и Джулиан врываются в палатку.

— И тогда я сказал, черта с два ты будешь звать меня Джу-Джу! — радостно вопит Джулиан.

— Не-е-ет! — кудахчет Дарси, чье лицо порозовело от ночного воздуха, вина и смеха.

Они оба как вкопанные замирают, когда мы с Беном резко отстраняемся и отворачиваемся друг от друга.

Дарси толкает Джулиана локтем.

— Тсс, если ты будешь сидеть тихо и не шевелиться, они забудут, что мы здесь.

— Нет, не забудут, — говорю я, вставая и отодвигаясь от стола. — Своим пронзительным кудахтаньем вы оповестите о своем присутствии всех на мили вокруг. Наслаждайтесь своей игрой, я иду спать.

Все еще невероятно запыхавшаяся, полная желания, не в силах здраво соображать, я выбегаю из палатки в ночь. Мне нужно перестать налегать на это вино из Напы; оно делает меня до невероятного тупой. Опустив голову, я иду прямиком к своей палатке. Смущенная и расстроенная, я оказываюсь прямо возле нее, когда позади раздаются шаги.

— Джонс, — говорит он.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь к нему.

— Ты в порядке?

— Я в норме, — выдавливаю я, надеясь, что не звучу совершенно блядски возбужденной. Я чувствую его тепло у себя за спиной. Он стоит так близко.

— Ты побледнела и убежала, — мягко говорит он. — Мне жаль, если... если я дал тебе какой-то ложный повод. Это было не специально.

Я медленно выдыхаю. Ночь прохладная и чистая, Млечный Путь раскинулся над нами, как серебряная вышивка на бархате. Это было не специально. Может быть, да, а может, и нет. Но то, что я сделаю дальше, будет.

Я делаю шаг назад, поворачивая голову ровно настолько, чтобы он понял: я вижу его, я чувствую, как он близко. Его расстегнутая куртка задевает мою спину. Его дыхание ерошит мои волосы. Он делает вдох, словно собирается что-то сказать. Нет, заткнись, Бен.

Еще один шаг назад.

Резкий вдох.

Его армейские жетоны прижимаются к моей спине, холодя сквозь рубашку. Его грудь вздымается и опускается, согревая мои лопатки. Я приподнимаю подбородок, оглядываясь назад, и вижу, что его глаза закрыты, а брови сведены на переносице. Ему противно? Пытается придумать, как выпутаться из этого момента, из этой близости?

Но прежде чем я успеваю решить, как реагировать, он решает всё за меня. Он берет меня за бедра, медленно и решительно.

Я подавляю тихий вздох.

Прохладный ветер остужает мое лицо. Сверчки, которые, как мы теперь знаем, являются земноводными, стрекочут свою тихую ночную песню.

Бен притягивает меня ближе, пока между нами не остается свободного пространства. Он удерживает меня так, положив одну руку мне на живот. Другая скользит вниз, вниз к краю моей рубашки, которую он приподнимает нежными пальцами. Мои глаза закрываются. Он крепко держит меня, беспомощно прижатую к его груди, а его сердцебиение отбивает стаккато желания.

Я нахожусь в одурманенном состоянии жажды, когда он расстегивает мои карго. Когда он опускает молнию, сантиметр за сантиметром.

У меня кружится голова, я дышу слишком часто, когда он склоняется к моему уху. Я могла бы вспыхнуть пламенем. Я могла бы позволить небу затянуть меня в свои бесконечные глубины, разрывая на части, атом за атомом. Я могла бы позволить травам затянуть меня внутрь, лаская, обволакивая, пока ничего не останется. Я могла бы дематериализоваться. Я готова умереть, когда его губы касаются моей шеи, когда его рука ложится на мой живот и медленно скользит вниз.

Я так давно этого хотела.

Из палатки доносится громкий взрыв смеха. В одно мгновение я возвращаюсь в свое тело, возвращаюсь в настоящий момент. В одно мгновение я с болезненной ясностью осознаю, что руки Бена на мне. Его губы на мне. Я могла бы позволить этому случиться, к черту последствия, к черту неизбежную боль, когда ничего не выйдет. Когда, не дай бог, с ним что-то случится.

Из-за того, что сейчас темно, и поздно, и я выпила слишком много вина, ко мне приходит мысль: Эндрюс. Эндрюс, ускользающая с моей матерью в темноту. Эндрюс, исчезающая одна в лесу. Эндрюс, и то, как моя мать нашла ее.

Темный колодец зовет меня, и я со всех ног несусь к нему.

Я резко отстраняюсь, поворачиваясь к Бену; между нами несколько спасительных футов расстояния.

— Прости, — слова вырываются, едва сформированные, из моего рта, пока я застегиваю молнию на своих карго.

Бен делает шаг назад, выглядя потрясенным.

— Нет, нет, это ты меня прости. Господи, Джонс. Это было... это было лишним. Совершенно лишним. Я не...

— Нет, всё в порядке, — быстро говорю я, зная, куда зашли его мысли. — Я сама этого хотела. Это я... — Слова застревают у меня в горле. Я что, сейчас расплачусь? Я качаю головой. — Не извиняйся. Тебе не за что просить прощения. Просто я думаю, что это, наша дружба, должна оставаться сугубо профессиональной.

Он колеблется, затем кивает. Трет заднюю часть шеи рукой, которая должна была бы прикасаться ко мне.

— Да. Конечно. Безусловно.

Я выдавливаю из себя слабую улыбку.

— Отлично. Ладно. Я иду спать.

— Точно. Спи спокойно, Джонс. — Он отдает мне честь, разворачивается на каблуках и широким шагом удаляется в ночь.

Блядь. Блядь, блядь, блядь.

Мне стоит огромных усилий не пойти за ним и не вернуть его сюда. Стоит огромных усилий не вернуть его, не повалить на свою раскладушку и не предаться самым порочным вещам, какие только смогу придумать.

Вместо этого, взвинченная и злая — на Бена, на себя, на Дарси и Джулиана, — я возвращаюсь в свою палатку, раздеваюсь и забираюсь на раскладушку. Там я закрываю глаза и снова и снова прокручиваю в голове каждую секунду того, что только что произошло. Дыхание Бена на моих волосах, его руки на моей голой коже, его горячий рот на моем ухе и шее.

Мне не требуется много времени, чтобы кончить, но это не приносит удовлетворения. Я лежу в темноте, тяжело дыша, тщетно пытаясь сдержать слезы. Я думала, что здесь будет легче. Что я смогу, наконец, вздохнуть свободно, вдали от собственного дерьма.

Но вот она я, всё та же Джилл Джонс, что и всегда.

На следующее утро мы с Дарси решаем сходить в лес. Нам наскучила равнина. Или, скорее, Дарси, которая постоянно жалуется на её бесконечные плавные изгибы и то единственное дерево, которое Джулиан и Бен используют в качестве мишени, — дерево, в которое они никак не могут попасть, как бы ни старались. Я же могла бы провести всю жизнь в этих травах под этим великолепным солнцем.

До сих пор лес был территорией Бена и Джулиана. Они берут пробы воздуха, ищут животную жизнь, проводят всевозможные исследования. За завтраком Дарси заявляет, что сегодня утром наша очередь, и у меня нет причин спорить. Неважно, что я всё ещё представляю собой комок нервной энергии, что моя кожа, кажется, до сих пор гудит от прикосновений Бена. Неважно, что от леса у меня волосы встают дыбом на затылке.