В главной палатке мы с Беном демонстративно избегаем зрительного контакта, хотя теперь он притягивает меня как еще более яркий маяк. Мое тело не в силах сопротивляться ему, оно тянется к нему вопреки всем моим стараниям.

— Ну, так в чем дело? — спрашивает Дарси, когда мы отходим достаточно далеко от лагеря.

— В каком смысле?

Она бросает на меня косой взгляд.

— Господи, ты так бесишь, когда пытаешься строить из себя скромницу. С Беном, очевидно. Ты там была как оголенный провод, дергалась каждый раз, когда он подходил к тебе ближе чем на пять футов. И, сучка, я видела, как он побежал за тобой прошлой ночью. Я не идиотка. Вы наконец-то потрахались?

— Нет.

Я поворачиваюсь и изучаю профиль Дарси на ходу. В ее тоне, в том, как опущены уголки ее губ, есть что-то резкое. А затем я понимаю. Я была глупой, раз не замечала этого. Я была слишком поглощена своим недотрахом, чтобы видеть дальше собственного носа. Вокруг ее глаз залегли тени, брови сведены. И ее движения стали более скованными, более выверенными. Тяжелая туча вернулась, окутав ее своей тенью.

— Жаль, — говорит она.

Она не дразнит меня, как делала это обычно. Внезапно мне расхотелось идти с ней в лес. Только не когда она в таком состоянии. Наверное, я наивно полагала, что Планета помогает, что она наконец-то освобождается от воспоминаний о своем бывшем, о его смерти, о суде.

Возможно, мы никогда не сможем освободиться от подобных вещей.

Я застегиваю куртку до самого подбородка. Холодно, и я рада, что решила надеть свои самые теплые шерстяные носки.

Мы приближаемся к кромке леса. Это очень, очень старый лес. Я понимаю это по размеру и безмолвию деревьев, по тому, как они, кажется, прислушиваются. Имея нужное оборудование, я смогу вычислить их возраст, но в глубине души я знаю: они древние. Мафусаил, самое старое дерево на Земле до того, как она сгорела, был младенцем по сравнению с ними.

Я позволяю себе подумать о Земле, о том сломленном мире, который мы оставили позади. Но вместо того, чем она стала, я думаю о том, какой она была: наши древние биомы, великолепный баланс природы, взаимный обмен. Растения, потребляющие питательные вещества из земли и солнца; животные, поедающие растения; вся жизнь, растущая и увядающая, и в конце концов отдающая себя почве. Идеальный цикл, жизнь и смерть, разыгрывающиеся как поэзия на протяжении миллиардов лет.

Пока мы ее не уничтожили.

— Дарс, — медленно произношу я. Деревья вырастают нам навстречу, и я до смерти хочу прикоснуться к их шершавой коре. — Как думаешь, мы этого заслуживаем?

Она бросает на меня взгляд.

— Заслуживаем чего?

Мы подходим к линии деревьев, и я останавливаюсь, поднимая ладонь, чтобы коснуться ближайшего ствола, его влажной от росы коры. Закрываю глаза.

— Надежды. Спасения. Еще одного шанса.

— Конечно, заслуживаем, — отвечает она, и ее слова звучат стеклянно.

— У нас был шанс, — говорю я почти самой себе, не заботясь о том, интересен ли Дарси этот разговор. — Наша планета. Мы все просрали. Может быть, мы не должны получить вторую.

На мое плечо опускается рука. Я открываю глаза, и Дарси смотрит на меня с раздражением и намеком на что-то более острое.

— Планета — это дар. Наша возможность в этот раз все сделать правильно. А теперь ты закончила свои излияния? Пошли.

Я медлю.

Я остро чувствую ее руку на себе и свою руку на выветренной коре этого древнего дерева. Но они такие совершенно разные. Каждая жизнь невероятно разнообразна, и всё же... через нас течет одна и та же энергия. Дерево, кажется, вздыхает подо мной.

Ох, блядь.

Внезапно я понимаю, сколько именно лет этому дереву. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю. Оно провело под этим солнцем семь тысяч восемьсот тридцать девять лет. Его жизненная сила пульсирует глубоко, но я чувствую её непрерывный поток. Привет, — думаю я, и я уверена, что дерево понимает. Мы с Дарси — проводники, электричество, искрящееся сквозь мышцы и ткани, биологические машины в триллионах миль от дома. Весь лес пульсирует на таком глубоком, медленном регистре, что я не должна была бы его чувствовать.

Но я чувствую.

Трава была одним делом, ее нежное прикосновение, то, как она успокаивала меня, заставляла чувствовать себя как дома. Но это нечто новое. Это безумие. Я чувствую сердцебиение леса. Или, может быть, я просто схожу с ума.

— Джилл, — голос Дарси прорезается сквозь мои затуманенные мысли. — Будешь трогать сколько угодно деревьев в свое свободное время. Идем.

Я отрываю руку от ствола, следуя за Дарси в сырой, прохладный лес. Мягкий мох, кажется, пружинит под моими ботинками. Мокрые папоротники нерешительно гладят меня по ногам, когда я прохожу мимо. Утроба леса затягивает нас все глубже.

Нам следовало прийти сюда раньше. Мне следовало прийти сюда с Беном.

Мы уходим глубже.

Здесь тихо. Как в космическом вакууме, думаю я, неизведанная глубина. Это прекрасно в стиле венериной мухоловки или глубокой мелодии черной дыры, тревожно, но опьяняюще, одурманивающе.

— Что скажешь? — произносит Дарси после долгого, долгого молчания. Она указывает на скопление белых круглых штуковин, торчащих из почвы среди папоротников. — Грибы? Может быть интересно. Экосистема мицелия рассказала бы нам о многом.

Я рассеянно киваю.

— Да. Отличная мысль.

Она бросает на меня кислый взгляд.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю?

— Что?

— Я так и думала. Что с тобой не так, подруга?

Я сглатываю, качая головой. Что со мной не так?

— Не знаю. Извини, Дарс. Это лес. Я чувствую себя... странно.

Она присматривается ко мне.

— Ты и выглядишь странно. Дело в твоей маме?

Я тут же занимаю оборонительную позицию.

— Что ты имеешь в виду?

— В смысле, я вижу, когда ты думаешь о ней. Значит, этот лес должен иметь какое-то значение. — Ее голос приобретает покровительственный тон. — Ничего страшного, если ты не хочешь идти дальше, ты не обязана.

Она провоцирует меня. Я, блядь, ненавижу, когда она так себя ведет. Я знаю, что это просто последствия того, через что она прошла, но мне бы не хотелось быть у нее на прицеле. Я бы хотела, чтобы мы вернулись на равнину, бродили по ледяной реке, смеясь под открытым небом. Сейчас всё, что над нами, — это густые переплетенные ветви листьев, зеленые, коричневые и серые. Будь я одна или с Беном, всё было бы в порядке. Но с Дарси здесь...

— Я в порядке, — говорю я. Мне не следует позволять ей задевать меня, но она задевает. — Давай соберем грибы и уйдем. Если только ты не хочешь продолжить донимать меня из-за моей мамы?

Дарси переминается с ноги на ногу, и на мгновение мне кажется, что она отвернется, сосредоточится на грибах. Затем по ее лицу пробегает тень.

— Ты никогда не задавалась вопросом, она ли это сделала?

Я даже поражена такой дерзостью. Из всего, о чем, как я думала, она могла бы спросить, этот вариант не был на первом месте, Мрачная Дарси или нет.

— Сделала что, убила их?

Она пожимает плечами.

— Они так и не нашли тела.

— Их смерть никогда не была официально подтверждена.

Она смотрит на меня со скептицизмом.

— Как я уже сказала, они так и не нашли тела. Но это же очевидно.

В глазах Дарси есть что-то такое, чему я не доверяю. Она всё еще держит себя в руках? Она вообще всё ещё Дарси? Потому что знать о том, что она сделала со своим ублюдочным бывшим, и находиться с ней наедине в тихом лесу с таким выражением на ее лице — это две совершенно разные вещи. Я слегка отступаю назад.

— Что очевидно?

— Что-то пошло не так. — Она склоняет голову, по-ястребиному щурясь в сумеречном свете. — Кто-то слетел с катушек и убил их всех. Кто еще это мог быть?

— Отъебись, Дарс. — Слова выходят писклявыми и жалкими. Зачем Дарси привела меня сюда? Почему она так настаивала на посещении леса? Беспокойство трепещет за грудной клеткой. Внезапно я задаюсь вопросом, каким был бы этот разговор, если бы Бен не был единственным, у кого есть пистолет.